•  

an image

Предисловие

Эта книга была написана в самом начале моего Пути к Истине. Возможно сейчас я бы написал ее по-другому, но зачем? Вряд ли в этом есть необходимость, тем более, что далеко не каждый из вас захочет погружаться в сложный мир философии языкознания. Однако, я решил опубликовать книгу: потому что без нее не было бы Пути к Истине.

 

 

 

 

 

 

Вступление

Перед вами работа, задуманная некогда, как семиологическое исследование образов искусства. За эти годы работа переросла себя, превратившись в масштабное исследование знаков языка и мышления. Мы столкнулись с уникальным явлением закономерности генезиса языка и мышления и обнаружили, что эволюция какого бы то ни было процесса знакообразования происходит под знаком законов генезиса нейтрального термина. Была установлена знаковая взаимосвязь между окружающей человека объективной действительностью и его мышлением, «знаковым» по своей природе. Понятие «термина нейтрального» позволяет объяснить не только знаковую «сущность» средства общения, но и то, каким образом может трансформироваться данная сущность, детерминированная качественными изменениями в формах коммуникации человека с внешним миром, и как эти изменения, в свою очередь, проявляются в тех или иных формах эстетической и познавательной деятельности. Другими словами, появилась уникальная возможность познания той причинно-следственной сферы нашего бытия, которая все это время оставалсь «за кадром» определенных предметно-гносеологических изысканий и которая имеет не стихийный, а глубоко закономерный и, следовательно, научно-предсказуемый характер. Более того, по-видимому, наша цивилизация не только не исчерпала себя (как считают некоторые пессимистично настроенные авторы), а находится на одном из первых этапов своего становления, который можно охарактеризовать как этап отказа от условных форм языка и мышления и переход к качественно новым, уже контекстным формам коммуникации с внешним миром. И вряд ли здесь уместны аналогии, за исключением эпохи верхнего палеолита, приведшей к отказу от подражательно-миметических форм общения и подражательно-присваивающих форм первобытного производства, с которой началась великая эра условности.

Извечная креативность мира – его познавательная неисчерпаемость – готова приоткрыть еще одну завесу перед сокровенным ликом истины. Ведь ясно одно – мы видим мир не таким, каков он есть на самом деле, а истину – не «в первом лице ее сотворения», а таким, каково наше знание об истинном мире. Новые формы нашего языка и мышления, грядущие на смену условности – это новые формы нашего знания об истинном мире, это новая ступень в звездной иерархии цивилизаций (о существовании которых мы не знаем, но это не означает, что их нет). Мы создали условность – условность сформировала нас. Мы создадим контекстные формы языка и мышления – и они сформируют новое человечество, способное к решению задач, непостижимых с точки зрения современного человека, с условным типом мышления. Мы не пишем научно-фантастических произведений. Контекстные формы языка и мышления – такая же реальность, как и естественный язык. Во всяком случае, при внимательном изучении настоящего материала, вы обнаружите новые взгляды на природу рассматриваемых здесь процессов и явлений, доказывающих истинность сказанного. Мы, в свою очередь, приглашаем вас не в пассивные читатели бездумно воспринимаемого текста (в таком случае лучше отложите его в сторону), но в полноправные соавторы труда, который не по силам одному человеку или узкому кругу лиц. Другими словами, у вас есть редчайшая возможность стать первыми специалистами в области контекстно-символической системы (КОНСИС), поле научной и практической деятельности которой фактически беспредельно, ведь все мы стоим на рубеже нового человечества с качественно новым типом языка и мышления, и то, насколько безболезненным будет этот переход, зависит и от нас с вами.

 

Глава 1 (вводная)

Где следует искать истоки эстетического? Где следует искать истоки познавательного? Не там ли, где истоки человеческого языка и мышления? И не следует ли нам, в свою очередь, признать правоту основоположника современного языкознания, швейцарского лингвиста Фердинанда де Соссюра, которому принадлежат следующие слова: «Фактически всякое общество знает и всегда знало язык только как продукт, который унаследован от предшествующих поколений и который должен быть принят таким, как он есть. Вот почему вопрос о происхождении языка не так важен, как это обычно думают» (Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию. – М.: Прогресс, 1077. – с.105). Однако, мы не можем последовать примеру уважаемого лингвиста, поскольку вопрос о происхождении языка представляется нам безусловно важным и так как история языка не может считаться таковой вне прошлого языка, который, как это становится ясным, не всегда был условным. «Именно потому, что знак произволен, он не знает другого закона, кроме закона традиции, и, наоборот, он может быть произвольным только потому, что опирается на традицию» (там же, с.107). И опять же Соссюр прав только формально, так как говоря о произвольности знаковой формы – означающей и обозначающей, – мы не можем сказать того же о знаковой сущности – означаемой и обозначаемой, - поскольку знаковая сущность непроизвольна, а вне знаковой сущности нельзя говорить о знаке как таковом. С другой стороны, именно вопрос о происхождении языка проливает свет на вопрос о знаковой сущности, а так же, что самое важное, дает понимание тех законов и закономерностей, которые управляют им как «непосредственной действительностью мысли». Что же касается «закона традиции», то этот закон не говорит нам ровным счетом ничего о знаковой сущности, лишь констатируя условный характер ее формы и вряд ли является определяющим в процессе знакообразования.. В свою очередь, проблему происхождения языка нельзя рассматривать в отрыве от вопросов происхождения эстетического и познавательного отношения человека к действительности, так как данное отношение непосредственно участвует в процессе знакообразования, причем задолго до того, как эстетическое и познавательное обрели социальный статус и дифференцировали как собственно искусство и наука. Но говоря об эстетическом и познавательном отношении к действительности, мы не можем игнорировать тот бесспорный факт, что вопрос о происхождении языка и мышления, эстетического и познавательного, не может не касаться целого ряда проблем (проблем: коммуникации, отображения и выражения, свободы и необходимости и т.д.), образующих сферу важнейших вопросов нашего исследования и нуждающихся не только в анализе всех составных, но и, что самое главное, в их проблемном синтезе. Однако, настаивая на синтетическом подходе к указанной проблематике, необходимо помнить, что данный подход невозможен без определения и нахождения центральных, объединяющих понятий и категорий, позволяющих удержать рассыпающуюся мозаику многочисленных закономерностей и причин, которые все более рельефно выступают именно при синтетическом подходе к указанной проблематике. Поэтому первая глава настоящей работы будет носить скорее ознакомительный характер, с некоторыми попытками углубления в предложенный вашему вниманию материал, поскольку ее задача – нарисовать хотя бы эскизный вариант той единой кртины связующих функциональностей, детализации которых будут посвящены дальнейшие главы.

Итак, где следует искать истоки эстетического? Этот вопрос имеет для нас первостепенное значение, поскольку, перефразируя известное высказывание, применительно к нашему случаю, это и есть то самое «звенышко», обладание которым гарантирует исследователю «обладание всей цепью». Но может ли быть, чтобы имея в наличии огромный фактический материал, огромный опыт деятельности самоопределившегося искусства, данный вопрос все еще «вертелся в заколдованном кругу»? Оказывается может. Более того, с точки зрения генезиса языковых форм современные знания об эстетическом обнаруживают серьезные пробелы, и особенно это очевидно, когда речь заходит о глубинной, основополагающей сущности искусства как такового. В качестве иллюстрации к сказанному, предлагаем рассмотреть некоторые положения работы известного венгерского философа Д. Лукача «Своеобразие эстетического» (Москва: Прогресс, 1986.), в которой автор дает систематическое изложение проблем марксистской эстетики. Указанная работа является показательной в том плане, что, отличаясь несомненной глубиной и основательностью суждений, она, тем не менее, наглядно демонстрирует нам самоизживание общепринятой конценции путем ее последовательного, методичного и честного доведения до пресловутой «промежуточной сигнальной системы». Другими словами, данная система (сигнальная) есть тупик данной концепции, и в этом своеобразная «заслуга» Д. Лукача. Очень любопытен, например, факт признания автором своего незнания истоков эстетического (т.2, с.57), на фоне которого его весьма категоричное заявление о том, что эти истоки следует искать в магическом целеполагании, звучит не совсем убедительно. Д. Лукач аргументирует свой вывод тем, что именно в магическом периоде зарождаются такие основополагающие категории эстетического как коллизия и типическое. Все это, по мнению автора, «доказывает правильность в данном конкретном случае приведенного нами высказывания о мифичности якобы «врожденного» эстетического отношения к действительности». Вот здесь-то и возникает вопрос, а за ним множество других, на которые при самом тщательном изучении цитируемого материала мы так и не получили ответа. Так, например, указывая на правомерность высказывания Хемстерхейса о том, что основная задача искусства заключается в отражении действительности, тут же оговаривает это суждение как указание на лишь «формальный критерий мимесиса» (т.2, с.178). А ведь этот так называемый «формальный критерий» свидетельствует о выразительной (формообразующей) функции эстетического, кстати, полностью игнорируемой Д. Лукачем. Так, делая бесспорный вывод, что искусство как и наука есть продукт общественного развития, автор словно забывает о том, что речь идет об истоках, что их зарождение, дифференциация и развитие как самостоятельных областей человеческой деятельности были реализованы через выразительную и познавательную функции психически отображающей высокорганизованной материи (то есть мы имеем ввиду не формальные истоки, а сущностные, приведшие к самой возможности зарождения и самоопределения эстетического, что, однако, было бы невозможным без допуска возникновения такого качества в психике древнейшего гоминида, которое позволило ему отображать материальный мир в эмпатических образах и выражать в нейтральных символах. Однако, об эмпатии и ее творческой природе мы поговорим в конце первой главы.). Далее имеют место еще более симптоматичные расхождения. По Лукачу мимесис возникает на основе «моторного воображения», выявленного Геленом, сущностно отражающего явления внешнего мира, и мимесис, в свою очередь, имеет «изначальный, предшествующий всякой ходожественной деятельности характер». Мы же можем только дагадываться, каким образом могли возникнуть миметические формы, минуя выразительную функцию эстетического, если данная функция является формообразующей даже для такой простейшей формы нейтрального термина, каковым является мимесис (нейтральный термин – творческое средство субъектно-субъектной и субъектно-объектной коммуникации). Другими словами, искусство, безусловно являясь областью человеческого целеполагания, развившееся через категориальность и самоопределившееся в социуме (и здесь Д. Лукач совершенно прав), тем не менее, благодаря выразительной функции и выступая в качестве определенной способности или определенного задатка к эстетическому, явно уходит в предмиметический период. Обращает на себя внимание также следующее высказывание автора: «Для наших целей важно выделить… еще не дифференцированные тенденции формирования искусства и науки, связанные с повседневной жизнью и практикой. С одной стороны, это важно потому, что первоначально они существовали нераздельно и их осознание и систематизация, свойственные магическому периоду, лишь закрепляли их неразложимое соединение…» (т.2, с.25). В этом случае наблюдается интересная особенность – познавательная функция, с одной стороны, нуждается (в плане реализации) в тех или иных языковых формах, которые поднимают ее над рефлексами до уровня второй сигнальной системы, а с другой стороны, данная функция выступает в диалектическом единстве с функцией выразительной – формообразующей (то есть одна ВЫРАЖАЕТ ПРЕДМЕТ ПОЗНАНИЯ, тогда как другая ПОЗНАЕТ ПРЕДМЕТ ВЫРАЖЕНИЯ). Рассматривая и анализируя как результат сущностного отражения миметическое, со свойственным данному периоду синкретизмом эстетического и познавательного, Д. Лукач не видит, что мимесис есть практическое воплощение функции выразительной, как основополагающей функции еще не самоопределившегося искусства в еще неопределившемся сознании, но которая, в свою очередь, наряду с развивающимся мышлением (на основе развивающихся трудовых навыков), способствует формированию знаковых структур языка, в котором находит свое естественное воплощение, как в оперативном и универсальном средстве общения и, вместе с тем, инструменте мышления, познавательная функция науки. Но эта функция не реализуется со стороны (пассивно), а активно, через диалектическое единство с функцией выразительной, воздействует на формы выражения, тем самым осуществляя их и приводя к единому языковому знаменателю. И здесь важно выделить то, что автор «Своеобразия эстетического», отдавая предпочтение мимесису как форме отражения, забывает о мимесисе как форме выражения, и эта, на первый взгляд, не столь уж серьезная поправка на деле оборачивается черезвычайно серьезным различием во взглядах на истоки и природу как языка, так и искусства. Разумеется, Д. Лукач не ставил перед собой проблем языкознания, но в то же время из его же суждений видно, насколько глубока и органична взаимосвязь языка и эстетического, если первое есть «формированность», а второе – «выразитель данной формированности», и поскольку, говоря об эстетическом, автор был вынужден обратиться к мимесису, признавая неразложимость «еще не дифференцированных тенденций формирования науки и искусства» в процессе становления языка.

Однако, для выявления проблематики предложенной нами темы данной, хотя и значимой, функциональности явно недостаточно. В качестве рекомендации к исследованию в настоящей области необходимо провести еще одну параллель, восходящую от первоисточника природы к вторичности законов социума. А именно, говоря о высокоорганизованной материи и рассуждая о специализиции ее органов чувств, рефлексах и т.д., прежде всего принципиально важно помнить, что речь идет о материи ЖИВОЙ, которая ориентируясь в мире объективной необходимости, получает определенную свободу выбора. То есть объективная необходимость выступает здесь по отношению к живому объекту уже не прямо, а косвенно – через систему рефлексов, опосредуется рефлексами поведенческой деятельности, а с другой стороны, данная свобода (выбора) не только ориентируется на необходимость с помощью рефлексов, но и контролируется ей путем естественного отбора. Роль и отличие условных рефлексов от безусловных очень емко и лаконично определил Павлов И.П.: «…животное могло бы самостоятельно существовать с помощью безусловных рефлексов, если бы внешний мир был постоянен» (Павловские среды. – М. – Л., 1949. – т.2, - с.456). Однако Павлов идет дальше и делает следующий вывод: «А когда обезьяна строит свою вышку, чтобы достать плод, то это «условным рефлексом» назвать нельзя. Это есть случай образования знания, уловления нормальной связи вещей. Это – другой случай» (там же). Интересно, что такая постановка вопроса резко осуждается Д. Лукачем, который, будучи убежденным последователем диалектического материализма, отрицает наличие рассудочной деятельности у животных, не обладающих трудовыми навыками. Однако, нужно отдать должное прозорливости физиолога. Так, профессор Л.В. Крушинский в своей монографии «Биологические основы рассудочной деятельности», выпущенной издательством Московского университета в 1977г., прямо говорит, что поведение животного складывается из трех элементов, последним из которых является «элементарная рассудочная деятельность. Ее основа – эвристические возможности мозга. Уменьшается шаблонность действий, исполнитель более пластичен в своих ответах среде».

Признание элементарной рассудочной деятельности (ЭРД) у «неразумных» животных, вопреки догматическим попыткам привести его в противоречие с основными положениями диалектического материализма, вполне жизнеспособно и нисколько не противоречит им. Мы недаром заговорили о свободе и необходимости еще до появления их производных – общественной свободы и общественной необходимости, поскольку возникновение живой материи не только предопределило появление некоторой «зачаточной» свободы, но и необычайно остро поставило проблему отношения данной свободы к объективной необходимости. Как эволюционно решалась эта проблема и благодаря чему обеспечивалась диалектическая актуальность ее решения – должно быть совершенно ясно и определяется следующей формулировкой – некоторая свобода строго и однозначно подразумевает некоторое ОТНОШЕНИЕ (психическое) к необходимости, и это отношение, в свою очередь, подразумевает возникновение СУБЪЕКТА как такового и, во-вторых, выражается в праве данного субъекта на выбор. Разумеется, ни о каком выборе не может быть и речи применительно к «неживым» формам материи и данное право «покупается» высокоорганизованной материей дорогой ценой – ценой «права на ошибку, права на риск», ценой угрозы самоуничтожения. Но взамен такая материя (в борьбе за выживание) получает «большую пластичность в своих ответах среде». С другой стороны, завоевание свободы в мире необходимости, так сказать, в чистом виде есть полнейший абсурд («чистое самоубийство»). Так как сам принцип данной свободы заключается в ее гибкой и оперативной ориентации на необходимость, или, другими словами, этот принцип положен в основу существования всего живого и, следовательно, является основным принципом бытия высокорганизованной материи (с воплощенной в ней свободой). Акцентируя сказанное, следует добавить, что наличие жизненной необходимости подразумевает наличие отношения к ней свободы (жизненной), для которой собственно она и является необходимостью, возникая из ОТНОШЕНИЯ к ней свободы, которое – отношение – и выражается в средствах коммуникации как ОТНОШЕНИЕ СВОБОДЫ СУБЪЕКТА К ПРЕДМЕТУ ЖИЗНЕННОЙ НЕОБХОДИМОСТИ. Однако, учитывая тот факт, что понятие «свободы» неотъемлемо от понятия «жизни», поскольку именно жизнь (с воплощенной в ней свободой) должна быть ориентирована на свою жизненную необходимость, составляющую необходимость (гарант) ее существования (то есть субъектом является такой объект, который обладает отношением своей жизненной свободы к жизненной необходимости), нам ничего не остается, как признать существование свободы, которая ориентируется на свою жизненную необходимость посредством рефлексов, которая как бы «погребена» под доминантой рефлексов и поэтому близоруко отрицается сторонниками устоявшегося мнения, что свобода присуща только человеческому бытию. Между тем данная (отрицающая животную свободу) точка зрения в конечном счете отрицает саму возможность познания тех диалектических принципов, которые лежат в основе эволюции человека и общества, в то время как «наша свобода» есть не что иное, как качественно новая форма той свободы, которой обладали и обладают животные. То есть в мире животных, как и в человеческом мире, также существуют формы средств субъектно-субъектной и субъектно-объектной коммуникации, формы их свободы, ориентированной на формы их необходимости рефлексами поведенческой деятельности, однако данные формы КАЧЕСТВЕННО отличаются от форм, присущих человеческой жизнедеятельности, и, следовательно, важно выяснить самую сущность этого качественного различия, породившего феномен человеческой цивилизации.

Далее мы видим, что интересующая нас свобода обладает еще одной важной особенностью – она естественно и зримо стремится к рассудочной деятельности. Однако, если функциональную природу этого восхождения мы рассмотрим несколько позже, то сейчас нам необходимо заострить внимание на следующем – вся живая материя, обладающая даром психической активности, вместе с тем получает «в пользование» определенную свободу выбора, которая выражается в вариативном отношении субъекта к окружающей действительности. Но вариативное отношение к действительности на определенном эволюционном уровне включает в себя не просто перебор и мотивировку вариантов (что осуществляется первой сигнальной системой), но и элемент обобщенности их в среднем термине (о котором мы еще будем говорить в дальнейшем), который есть не что иное как «непосредственная действительность» ЭРД (элементарной рассудочной деятельности). Отсюда мы видим, что высказывание И.П. Павлова было не лишено оснований, а его «аналог понятия» имеет то же происхождение, что и «средний термин».

Хотя данная попытка углубления в предложенный материал еще представляется крайне поверхностной, мы уже можем перекинуть мостик к выразительной функции, так как следует заметить, что ЭРД, в силу причин, о которых также будет говориться впоследствии, строго и однозначно подразумевает момент реализации выразительной функции, которая лежит в основе того или иного акта психической коммуникации и которая становится собственно эстетической функцией (лежащей в основе человеческого мышления), только благодаря реализации творческого акта. Мы несколько забежали вперед, но сделали это умышленно, так как здесь необходимо подчеркнуть, что эстетическое немыслимо вне творчества, а творчество немыслимо вне свободы, причем свободы, ориентированной на необходимость, законы которой сообщают всякому творческому процессу закономерный характер. Такая постановка вопроса обусловлена следующим положением вещей: ЭРД может быть реализована только через те или иные формы коммуникации (субъектно-субъектной и субъектно-объектной), а данные формы коммуникации должны быть выражены как формы реализации отношения свободы субъекта к его жизненной необходимости (естественный язык и орудия труда – как высшие формы субъектно-субъектной и субъектно-объектной коммуникации. Так к известному высказыванию, что «язык есть непосредственная действительность мысли», необходимо добавить, что таковой «действительностью мысли» является также и труд ).

Отсюда непроизвольно напрашивается вывод – ЭРД, в основе которой безусловно находится отношение свободы к необходимости (реализуемое через коммуникацию), строго и однозначно подразумевает существование пусть крайне примитивной, но ЯЗЫКОВОЙ системы, выраженной как средний термин (брачные сигналы, сигналы опасности и т.д.) и столь же примитивные практические навыки (постройка гнезд, копание нор и т.д., в которых роль «орудий труда» как правило играют собственные конечности). Разумеется, в силу заимствованности среднего термина, главным отличием высокоорганизованной, но «не мыслящей» материи от материи обладающей разумом, является отсутствие известной самостоятельности в принятии практических решений, то есть в ориентации свободы на необходимость почти безраздельно доминируют рефлексы. Отсюда также, правда пока лишь в самых общих чертах, становится очевидным факт общего генезиса языка, развитие которого в сторону все более осмысленных форм коммуникации предопределило, в конечном счете, развитие сознательного отношения живой материи к жизненной необходимости. И хотя мы еще не выяснили функциональную природу данного восхождения, становится понятным, сколь огромное значение имеет для постановки данного вопроса проблема свободы выбора.

Следующей проблемой, которая позволит нам углубиться в предложенный материал, является проблема коммуникации. Однако, на этом уровне наших рассуждений, для правильной постановки вопроса о коммуникации, необходимо выяснить, что есть отражение и что есть отображение (и не есть ли это одно и то же)? Так, применительно к тем или иным формам эстетического, широко используется термин «отражение», причем слово «выражение» зачастую трактуется как синоним и «отражения» и «отображения», и даже понятие «отображения» объявляется «составной частью отражения». В качестве примера к сказанному позволим себе маленькую вольность и процитируем предполагаемый диалог Сократа и Современника, как если бы последний отправился в прошлое и преподнес мудрецу современную теорию отражения:

Сократ: «Между тем не свет отражает зеркало, а воздействие света – его удар, несущий в себе отпечаток твоего воздействия, благодаря чему мы и можем видеть в зеркале твой облик. Отсюда же может следовать только один вывод: если в первом случае, когда стена отражает камень, на самом деле она отражает удар (воздействие) камня, то во втором случае, когда зеркало отражает неподвижный камень, то оно на самом деле отражает не что иное как удар образа камня, запечатленного в ударе света. Так мы выяснили, что зеркало, благодаря особому устройству своей поверхности, обладает двумя способностями к отражению – отражению удара вещи, который может испортить зеркало, и отражению удара образа вещи. Кроме этого становится ясным и другое. Отражение – это не то, что отскакивает от отражающего, а то, что оно несет в себе, и доказывается это весьма просто. Ведь отражением мы называем не камень отскочивший от стены, а те изменения в стене, которые остались от удара камнем и которые можно наблюдать в виде отпечатка. В случае же с зеркалом мы используем оную вещь как приспособление для лицезрения нашего облика, запечатленного в свете и возвращенного зеркалом к нам. Поэтому само определение отражения представляется мне не совсем правильным, поскольку этот эффект зеркального возвращения нам нашего же запечатленного в свете облика мы именуем отражением, тогда как изменения, вызванные воздействием одной вещи на вещь другую, есть нечто иное и является скорее отображением нежели отражением».

Современник: «Допустим, что это так и назовем изменения, вызванные воздействием одной вещи на другую, отображением, а отражение – простым отражением отображенного…»

Сократ: «Не простым отражением отображенного, а совершенно противоположным ему по своему значению, поскольку, чтобы наиболее полно отразить, необходимо как можно менее полно отобразить – что и достигается зеркально отшлифованной поверхностью. И чем больше вещь отображает в себе удар инородного тела, тем менее она его отражает. И, наоборот, чем более она его отражает, тем менее отображает. Зеркало же – это вещь, которая идеально приспособлена к максимальному отражению отображенного в свете, и практически не отображает в себе никаких изменений. В свою очередь, очень странно, что твои современники назвали одним понятием две противоположные по своему значению идеи и даже создали на основе этого заблуждения целую теорию!»

Современник: «Все не так просто, Сократ. Однако, продолжим наш разговор, учитывая внесенные тобой уточнения, которые все более кажутся мне занятными».

Сократ: «Нам остается выяснить следующее – если вещь отображает удар вещи, а зеркало отражает удар света, несущего в себе отображение удара вещи, которое мы видим благодаря специальному устройству наших глаз как отображение удара образа вещи, то как, в таком случае, отображает наша душа?»

Современник: «Твои вопросы, Сократ, становятся все более трудными. Но я попробую ответить и на этот вопрос. Психика или, говоря по-твоему, душа видимо устроена таким образом, что она отображает, в отличие от глаз, , не удар образа вещи, а нечто другое, уж коли результатом такого отображения и соответствующих изменений в душе, вызванных ударом этого «нечто», становится мысль».

Сократ: «Не проще ли сказать, что душа отображает, в отличие от глаз, своим «духовным зрением» уже не удар образа вещи, а удар идеи образа вещи – ее сущность. Ведь в противном случае мы не могли бы понять значение того или иного образа вещи, не могли мыслить. Другими словами, отображая глазами удар образа вещи, человек, одновременно, отображает в душе удар идеи образа вещи. Причем, «внутреннее зрение» души позволяет отображать те идеи образов, которые нельзя узреть глазами, поскольку эти идеи нематериальны и божественны, как не мог видеть скульптор Бога, однако это не помешало ему отобразить идею Аполлона и воплотить ее в прекрасной и божественной статуе. С другой стороны, мы не можем уже настаивать на применении понятия отражения в отношении к человеку. Согласен ли ты с этим?»

Современник: «Во всяком случае, мне нечего возразить».

Сократ: «Ведь не можешь ты возразить против того, что человека нельзя сопоставить с зеркалом, поскольку у первого есть душа, а у зеркала ее нет, и поскольку от глаз и от души человека не должны отскакивать образы и идеи, как отскакивает свет от зеркала. Но можешь ли ты возразить на следующее – слова, что вещи, созданные человеком, являются формами его отражения, лишены всякого смысла?»

Современник: «Получается так, Сократ».

Сократ: «Ведь отражается то, что отскакивает, а отображается то, что остается?»

Современник: «Да».

Сократ: «А отскакивать может только то, что ударяется?»

Современник: «Разумеется».

Сократ: «Ударился камень – отскочил этот же камень?.. И если бы глаза и душа могли отражать, а не отображать, то от них отскакивали бы только образы вещей и идеи образов вещей, но никак не сами вещи?»

Современник: «Что же еще?»

Сократ: «Но, по-твоему, получается именно так, когда ты говорил о формах человеческого отражения и приводил в пример произведения искусства и орудия труда. Ведь названные тобой формы вещественны?»

Современник: «Да».

Сократ: «Следовательно, они не были ни отражены, так как образ может быть отражен только как образ, а идея – как идея, ни отображены, так как отображенное есть сфера внутреннего, а не внешнего. Не допускаешь же ты мысли, что о человека ударяется образ или идея, а отскакивает вещественная форма?»

Современник: «Ты изволишь шутить, Сократ».

Сократ: «Это не я шучу, это шутит ваша теория отражения. Между тем существует понятие, которое ставит все только что сказанное с головы на ноги. Ведь отобразить идею образа вещи – это одно, а ОВЕЩЕСТВИТЬ образ идеи – это совсем другое! Но до того, как овеществить образ идеи, мы должны его – этот образ идеи – сначала выразить, что мы и делаем в формах искусства и формах речи, овеществляющих нашу мысль и позволяющих создавать практическую овеществленность».

Современник: «Удивительно, Сократ, но твои слова перекликаются со словами одного из философов моего времени, утверждавшего, что язык – это непосредственная действительность нашего мышления».

Сократ: «Что ж, человек, сказавший о языке как о действительности мышления, не мог бы назвать формы этого языка, как и формы искусства, формами отражения. Ведь мы выяснили, что человек не отражает, а отображает идеи образов вещей. Но одной этой способности мало, поскольку в этом случае мы ничем не отличались бы от бессловесных животных. Помимо способности отображать, человек должен иметь способность к выражению отображаемого, так как без этой способности он никогда бы не стал собственно человеком, способным к овеществлению образов идей в понятийных формах слова, в предметных формах своей практической деятельности, а также в формах искусства. Более того, я думаю, что выражению творчески отображаемого в нас служат именно формы искусства, через посредство которых душа выражает общественно значимое. В свою очередь, понятийные формы служат уже познанию этого общественно значимого, фиксируя в понятийном веществе те или иные мысли об общественно значимом. И, наконец, орудийные формы служат общественному труду, в процессе которого и создается общественно значимое…»

В приведенном фрагменте из гипотетического диалога Сократа с Современником, в котором первый, в свойственной ему маефтической манере критикует ленинскую теорию отражения, мы попытались показать, что данная теория не только не выдерживает элементарной критики, но что более серьезно, она оставляет без внимания целый ряд важнейших моментов, касающихся истоков языка и мышления, в которых выразительная функция эстетического подменяется ничего не объясняющим термином отражения. А ведь данная функция свидетельствует об отчуждающей роли эстетического в процессе какого бы то ни было знакообразования, о котором мы также расскажем впоследствии.

Другими словами, мысль об изначальной способности всякой материи воспроизводить в изменениях своих свойств, состояний структуры, особенности воздействующих объектов (отражение) явно навязывается там, где данная способность восходит к способности выражать отображаемое. К тому же остается «за кадром» эволюция таких категорий как «отражение» и «выражение», поскольку если первая относится к непсихическим формам коммуникации, то вторая присуща именно психическим формам коммуникации и свидетельствует о возникновении качественно новых, психически отображающих и выражающих форм высокоорганизованной материи. То есть понятие «жизни» подразумевает возникновение отношения своей свободы к жизненной необходимости, которое (отношение) и выражается в тех или иных формах субъектно-субъектной и субъектно-объектной коммуникации. Термин «отражение» становится нерабочим термином, так как отношение (психическое) не может быть отражено, но может быть только выражено в коммуникативных формах. Иначе говоря, чтобы выражать, необходимо стать субъектом, который не только обладает отношением своей свободы к жизненной необходимости, но и способен опосредовать данное отношение в тех или иных коммуникативных формах, психически выражая психически отображаемое. Отсюда можно вывести частное определение выражения – как способности высокоорганизованной материи выражать психически отображаемые образы объективной действительности в тех или иных посредующих (бытие для себя) коммуникативных формах, функционально тяготеющих к знаковости языка. Это лишь самое приблизительное и нуждающееся в дальнейшем обосновании определение, тем не менее, позволяет акцентировать наше внимание на двух моментах:

1 – в нем отчетливо просматривается роль выразительной функции – как основополагающей функции эстетического, которая собственно тогда становится эстетическим и перестает быть рефлекторным, когда его формы начинают выражаться субъектом эмпатирующим (творческим) и начинают тяготеть к знаковости нейтрального термина.

2 – из этого определения становится ясной необходимость рассматривать мимесис не как форму отражения, а как форму выражения, так как данная форма есть форма выражения отображаемой сущности. Так, памятуя о высказывании: «Форма существенна. Сущность формирована», - мы заручаемся диалектическим (знаковым) единством формы и сущности, в котором сущность есть область отображаемого (со временем мы откажемся и от термина «отображение», как несоответствующего данному уровню), а форма есть область выражаемого. Отсюда, в свою очередь, мы получаем следующее функциональное единство, необходимое для реализации знакового по своей природе процесса коммуникации на уровне психически отображаемого и выражаемого, в котором отображаемая сущность должна быть сформирована, а выражаемая форма сущностно отображена.

Итак, что есть коммуникация? Даже самый поверхностный анализ этого понятия показывает, что способность к коммуникации, как и способность к отражению отображаемого, изначально присуща всем формам материи. То есть «способность воспроизводить в изменениях своих свойств, состояний структуры, особенности воздействующих объектов» - ОТОБРАЖЕНИЕ – однозначно подразумевает способность эти, уже воспроизведенные структуры, особенности воспроизводить в объектах воздействия – ОТРАЖЕНИЕ. Другими словами, коммуникация есть процесс взаимодействия между движущимися в пространстве и времени отражающими и отображающими объектами и, следовательно, всегда выглядит как ДЕФИС (-) между отражающими и отображающими друг друга объектами. Поэтому, когда мы говорим об отражении или отображении, мы имеем в виду «в себе сущее», а когда говорим о коммуникации, то подразумеваем «сущность целого», которое и является необходимым условием существования и сосуществования различных форм материального целого.

Следующий важный момент, который необходимо отметить и который необычайно значим для всего хода дальнейших рассуждений – это момент зарождения нового качества в саморегулирующейся материальной системе – качества психического отображения. Структурно (физически, химически, биологически) совершенствуясь до психофизиологического уровня, она накопила в себе такие способности, которые позволили ей коммутировать уже на психическом уровне – то есть зародилось не что иное, как новое качество психической коммуникации. Если проследить эволюцию всех существующих форм коммуникации, от низших к более высшим, то легко обнаружить следующую закономерность – это продвижение, а вернее переход от непосредственных форм коммуникации ко все более ОПОСРЕДОВАННЫМ. Так механическое, физическое взаимодействие объектов (их столкновение, соприкосновение и т. д.) как бы опосредует более сложные формы взаимодействия (для того, чтобы получить химическую реакцию двух и более реактивов, мы должны их сначала привести в физическое соприкосновение – смешать). То есть, чем выше форма коммуникации, тем длиннее цепь опосредований ее более низшими. Так, восприятие звуков у высокоорганизованной материи происходит за счет физического воздействия воздушных колебаний на слуховую мембрану с дальнейшей кодировкой и раскодировкой воспринятого сенсорными системами в коре головного мозга (биоэлектрохимические процессы – соответствующие формы коммуникации). Далее, поскольку мы видим, что уровень отображения равен уровню коммуникации, остается признать, что психически отображающая материя, будучи материей живой и, следовательно, обладающей свободой выбора и, вместе с тем, унаследующая некоторое отношение своей свободы к жизненной необходимости, становится материей психически коммутирующей. Но психически отображающий субъект не может психически коммутировать (с другим субъектом), не опосредуя психически отображаемое (сущность) психически выражаемым (формой). Следовательно, психически отображающий субъект только тогда становится психически коммутирующим субъектом, когда отображаемая в его психике сущность опосредуется в процессе коммуникации как выражаемая его психикой форма.

Далее, говоря о психике субъекта как психике отображающей и выражающей и отмечая, что термин "отражение" явно не соответствует психическим формам коммуникации субъекта с субъектом и, следовательно, не соответствует самому качеству данной коммуникации (распространяясь на низшие ее формы), мы предлагаем поступить соответствующим образом и с понятием "отображение", которое создает некоторую логическую напряженность в функциональной картине наших рассуждений. Другими словами, подчеркивая активность психических форм коммуникации, которые уже не "отражаются", но выражаются, необходимо подчеркнуть и соответствующую активность в "осуществлении" данных форм коммуникации, которые уже не "отображаются", но осуществляется. К тому же этим мы сохраним (снимая двусмысленность ситуации) то коммуникационное единство (противоположностей), которое было отнесено к допсихическим формам коммуникации "отражающей и отображающей" материи. То есть психические формы материи, в отличие от "отражающих и отображающих" форм в непсихической коммуникации, становятся формами "выражающими и осуществляющими". Учитывая приведенное замечание и указывая на опосредованную природу психических форм коммуникации, можно акцентировать наше внимание на следующем:

1 - данная опосредованность есть не что иное как форма отношения субъекта к другому субъекту как к специфической необходимости, и ее высшей формой является язык - средство общения.

2 - все осуществляемое субъектом должно быть выражено субъектом, то есть в основе всякой опосредованности (в коммуникации) лежит функция выразительная - формирующая средство коммуникации.

3 - следовательно, функция выразительная есть функция реализации психической коммуникации.

4 - из психического отношения к объекту (субъектно-объектная форма коммуникации) вытекает качественно иная форма данного отношения, где выражаемым и формируемым становится сначала СРЕДНИЙ (естественная орудийность), а затем НЕЙТРАЛЬНЫЙ термин (орудийность труда) между субъектом и объектом. Следовательно, благодаря нейтральному термину, высшей формой отношения субъекта к объекту как к необходимости становится труд.

5 - так как субъектно-субъектная и субъектно-объектная формы ком¬муникации образуют разветвление одного диалектического ствола, то именно через их функциональное единство реализуется (на уровне языкового общения и общественно-трудовой практики) сознание - как высшая форма уже сознательного отношения свободы высокоорганизованной материи к жизненной необходимости.

Развивая мысль о том, что выразительная функция есть основополагающая функция собственно эстетического, мы должны сказать так же о том, что данная функция еще не есть собственно эстетическое (искусство), поскольку между выражением и искусством пролегает именно то различие, которое пролегает между заимствованием и творчеством, между природой и обществом, между продуктом естественного и продуктом общественного развития. Мы можем говорить много правильных слов, но все они будут носить констатационный характер, пока мы не уясним, что эстетическое - это и есть выражение, но такое выражение, в процессе которого возникли качественно новые, а именно - творческие формы. Следовательно, изменилась сама выразительная функция, причем изменилась качественно, поскольку изменились ее формы, несущие в себе печать творчества. То есть эстетическое есть не что иное как продукт эволюции функции выразительной - ее высшая форма. Следовательно, истоки эстетического нужно искать не в магическом целеполагании (во след за Д.Лукачем), так как категории эстетического есть "постфактум", а в "априори" этого факта, в предшествии ему, а именно - в изменившейся (качественно) психике субъекта, благодаря которой, при наличии условий необходимости, эстетическое стало отделяться от обыденности. Мы еще остановимся на упомянутых условиях. Здесь, на этом этапе важно понять, что лишая эстетическое функции выразительной, мы, тем самым, лишаем эстетическое его истоков (его психических корней, благодаря которым, как это выяснится в дальнейшем, и возникла человеческая ветвь, овладевшая нейтральным термином).

Далее, чтобы наиболее полно представить себе картину эволюции материальных систем, вплоть до их способности к творческому выражению и осуществлению, мы предлагаем вернуться к тому времени, когда еще не было ни живой материи, ни ее свободы, а была лишь одна "чистая необходимость"... Стоп! Природа учит нас, что нет ничего в окружающем нас мире, что могло бы существовать в чистом виде, так сказать "беспримесно", что всякое единство, не содержащее в себе противоположности, есть "эволюционный труп". Следовательно, и необходимость не может существовать вне свободы, поскольку необходимость есть продукт отношения к ней свободы, а последняя отсутствует в силу "несвободности" неживых форм материи. Где же логика? Абсурдность данной ситуации легко устраняется, если взглянуть на категории свободы и необходимости диалектически. То есть мы приходим к закономерному этапу выяснения истоков свободы и необходимости и выявления их производных там, где казалось бы царит высшая диктатура вселенских законов, неподотчетных человеческому разумению. Для начала же приведем несколько тезисов:

- свобода и необходимость есть одно из основополагающих диалектических единств, функциональность которого дана в их противореча щей друг другу "примесности".

- так свобода, сама по себе, есть абсолютная независимость от чего бы то ни было, абсолютная анархия и, следовательно, есть хаос.

- так необходимость, сама по себе, есть абсолютный диктат, абсолютный автомат-программа, не способная к изменениям.

- следовательно, единство свободы и необходимости есть отсутствие хаоса при отсутствии автомата, или, другими словами, есть система (материальная), в которой симбиоз хаоса и диктата рождает феномен эволюции.

То есть мы приходим к синергетике - новому научному направлению, которое занимается выявлением общих закономерностей самоорганизации различных по своей природе систем. Поэтому возьмем на вооружение ту терминологию, которая снимает логическую напряженность в трактовке свободы и необходимости применительно к неживым формам материи. Здесь мы также обнаруживаем исходное единство (противоположностей), допустимое там, где недопустимо употребление "жизненных" категорий свободы и необходимости, а именно - единство и борьбу энтропийного и антиэнтропийного, или, говоря проще, - хаоса и автомата. Причем такое новое направление в термодинамике как неравновесная термодинамика проливает дополнительный свет на интересующую нас ситуацию, в которой все более зримой становится связь (диалектическая) энтропийного и антиэнтропийного со свободой и необходимостью через эволюцию материальных систем (от форм неживых к формам вое более высокоорганизованным) и закономерность этой эволюции. Не злоупотребляя специальной терминологией, возьмем лишь то, что представляется нам наиболее существенным, то есть разрешающим проблематику поставленных перед нами задач. Так выясняется, что существует определенный круг факторов, которые не позволяют той или иной материальной системе энтропировать - перейти в состояние хаоса. Корреляция этих факторов, а именно: бифуркации (процесс раздвоения в неравновесных системах) и флуктуации (как необходимом условии бифуркации), продуцирует новое качество в организации системы, которая, будучи предоставленной самой себе и подчиняясь второму закону термодинамики, будет стремиться к состоянию равновесия. Состояние же равновесия обеспечивает стабилизацию (относительную) ново-приобретенных свойств и структур, необратимость совершившихся процессов (их невозможность вернуться к исходной точке). То есть обнаруживается отчетливая тенденция к организации неорганизованного, уравновешиванию неравновесного, к ориентации хаоса (энтропии) на некий антиэнтропийный порядок. Но мы обнаруживаем также не менее отчетливую тенденцию вмешательства (обратная тенденция) стихийных сил в силы организованные (анархии в порядок), в результате которого мы получаем изменяемость (эволюцию) мира. Заметьте, не возвращение порядка к анархии, а вмешательство анархии в порядок, которая дестабилизирует данный порядок, одновременно сообщая ему, в силу необратимости раннее совершенных процессов, новые, революционные свойства и структуры, которые в дальнейшем стабилизируются и самоорганизуются в стремящихся к равновесию неравновесных системах. Очень хорошо высказался на этот счет в заключительной части своей книги "От существующего к возникающему" И.Пригожин: "Наш мир не является ни автоматом ни хаосом. Наш мир не поддается описанию одной истиной. Мысль о том, что наука может помочь нам навести мосты и примирить противоположности, не отрицая их, доставляет мне глубокое удовлетворение". А вот, что пишет по этому поводу доктор технических наук Е.А.Седов: "Расшифровка генетических кодов продемонстрировала единство принципов построения текстов. Как это ни парадоксально, приходится согласиться с тем фактом, что природа "изобрела письменность" за много миллионов лет до того, как ее создал для себя человек... Переход от "букв" к "словам" или от "слов" к "фразам" представляют собой "ступени" иерархической "лестницы", по которой идет развитие, начиная с самых простых и вплоть до самых упорядоченных сложных систем" (Спор, которому сто лет. Энергия: экономика, техника, экология. -М.: Наука, 1987. - №2.). Здесь, рассматривая эволюцию с точки зрения теории информации, автор приводит пример с различными текстами. Он берет два взаимоисключающих текста, один из которых является хаотическим набором букв ("энтропийный текст"), а второй - механическим набором запрограммированных фраз ("антиэнтропийный текст"), и показывает, что, как в первом, так и во втором случае, текст не способен к развитию (эволюции) мысли, он "не работает". Тогда автор вводит тексты промежуточные, синтезирующие в себе элементы "энтропийного и антиэнтропийного текстов", и мы, вдруг, видим, как один из них, вобрав в себя от первого - свободу, а от второго -организацию и порядок, начал работать, обрел способность к развитию заложенной в нем мысли.

В свою очередь, совершенно очевидно, что энтропийно-антиэнтропийная – эволюционная сущность материи, в силу выше указанной "текстовости", имеет закономерный характер, который уже в социуме получает определение СВОБОДЫ и НЕОБХОДИМОСТИ, а данная необходимость прямо свидетельствует о наличии ОТНОШЕНИЯ к себе данной свободы. Следовательно, необходимость есть продукт отношения к ней свободы высокоорганизованной материи, вынужденной, в целях выживания, ориентироваться на закономерности окружающего ее мира. Свобода же, в свою очередь, есть продукт такой организации материи, которая позволяет ей быть более пластичной (немеханистичной) в своих ответах среде, в процессе своей ориентации на необходимость. Отсюда мы видим, какую важную роль играет отношение свободы к необходимости, поскольку высшей формой данного отношения является не что иное как мышление - сознательное отношение свободы к необходимости. Но как мы уже знаем, "непосредственной действительностью мысли" является язык - как нейтральный термин в коммуникации с субъектом, и труд - как нейтральный термин в коммуникации с объектом. Знаем мы также, что этот термин (как и термин средний) есть форда выражения осуществленного (в психике) отношения свободы живой материи к жизненной необходимости, а данная форма есть продукт выражения осуществляемого. Следовательно, самостоятельности вышеупомянутого отношения должен предшествовать некий активный, реализованный в психике осуществляющего субъекта, спонтанный, бессознательный акт, "отлитый" в ту или иную эмоционально-практическую форму, предназначенную для коммуникации. Однако активность и спонтанность психики высокоорганизованного животного еще не является исчерпывающим условием создания творческой самостоятельности нейтрального термина, а нейтральный термин, в свою очередь, будучи термином творчески самостоятельным, требует соответствующей самостоятельности в самом процессе его творческого выражения. Отсюда вытекает следующая ситуация: психика субъекта, выражающего и использующего в своей коммуникации нейтральный термин, должна быть творческой, так как результатом формирования осуществляемого становится его творческая самостоятельность, реализующая самостоятельность сознательного отношения свободы к необходимости. Возникает проблемный узел: в котором творчество не возникает само по себе, в котором для реализации процесса мышления необходимы формы нейтрального термина и в котором формы нейтрального термина есть творческие формы. Снятие же парадоксальности достигается лишь при единственном условии - творчество не является продуктом человеческого языка и мышления, но язык и мышление являются, в конечном счете, продуктом творческой психики человека, благодаря которой и произошло знаменательное выделение его из остального животного мира. Подобное утверждение, как мы увидим впоследствии, прекрасно согласуется с современными знаниями о психологии человека, поэтому не будем забегать вперед и продолжим ход наших рассуждений.

Ясно также, что "действительность" коммуникативных форм субъекта не есть действительность как таковая (объективная), но она есть действительность психически осуществляемой и выражаемой сущности этого мира - действительность субъективная. Это простое умозаключение, между тем, позволяет приблизиться к вопросу о мышлении, так как через создание "второй, ЗНАКОВОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ" в процессе коммуникации, в которой выражаемая сущность коммуникативно формируется, субъект получает не только возможность уже коммутировать на уровне осуществляемо-выражаемых "образов-форм", но и, что самое важное, ему предоставляется уникальная возможность функциональной подмены объективной действительности субъективной действительностью - нейтральными символами, позволяющими ему располагать "подмененную" им действительность в той или иной пространственно-временной (логической) последовательности, с целью достижения наиболее действенного результата в его практической коммуникации с объектом, в его ориентированности на жизненную необходимость. "Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем",- заметил Уорф (Новое в лингвистике. Вып.1. Составление, редакция и вступительные статьи В.А.Звегинцева. - М., I960. - с.175.). На эту же соотносительность знаковых систем указывают Мишель Фуко в своей эпистемологии и С.Е.Ячин: "Понятийное мышление - это есть способность действовать в соответствии с сущностью предметов" (Понятийное мышление в структуре сознательной деятельности. - Владивосток, 1988. -с.10.). Поскольку к эпистемологии Фуко мы еще вернемся, то здесь важно отметить, что нейтральность указанных выше символов заключается в их принадлежности субъекту и их ориентированности на объект, оказавшийся вовлеченным в сферу жизненных интересов коммутирующего и ориентированного на необходимость субъекта. Что есть данная "подмененная" действительность? Данная действительность есть не что иное как знаковая (языковая) действительность мысли. Поэтому исследователь, изучающий язык, не может не предполагать у его истоков функциональное единство эстетического и познавательного. Так как у истоков знаковой структуры нейтрального термина совершенно очевидно единоучастие выразительной функции эстетического (формирующего сущность) и функции познавательной (осуществляющей форму), одновременно использующей эту знаковую действительность в процессе мышления. Ведь если выразительная функция эстетического стала продуктом творческой активности человеческой психики, то познание - продуктом ее ориентированности на жизненную необходимость.

Итак, каким же образом реализуется в психике высокоорганизованной материи (еще не обладающей сознательным отношением к необходимости) творческий выразительный акт с потенциальным тяготением его форм к нейтральной символике знаков? Помня о том, как важно правильно поставить вопрос, зададимся и таким вопросом - каков психический подтекст возникновения творчества, которое отнюдь не начинается с мыслительной деятельности, а продолжается в ней, обретая функциональность через выразительную функцию эстетического? Почему мы поставили вопрос так, а не иначе, словно уже провоцируя ответ? Дело в том, что последние психологические данные о творческих аспектах в познании не только "провоцируют" нас именно на такую точку зрения, но и естественно, органично вписываются в тот целеполагающий круг проблем, которые не могут быть решены и поняты в их отдельно взятом наличии, а могут быть решены и поняты только в совокупности их функциональных единств, в комплексе их природных связей, утрата каждого из которых приведет к утрате восприятия целого. Так, например, известно, что высокоорганизованное животное "умеет" многое из того, что "умеем" мы (носители разума). Оно активно (поиск пищи, борьба с конкурирующим видом, занимающим ту же экологическую нишу), умеет приспосабливаться к изменениям окружающей среды (правда ценой видовых потерь), оно, также как и мы, ориентируется на "присущую природе" жизненную необходимость, коммутирует с субъектом и объектом и даже обладает зачатками ЭРД. Что же, в конце концов, предопределило переход от доминирующей ориентированности рефлексов к доминирующей ориентированности рас- судка? Разумеется, существенную роль в этом переходе сыграло наличие у человекоподобных наиболее развитых в сравнении с другими видами животных передних конечностей, благодаря чему коммуникация с объектом, через отношение жизненной свободы к жизненной необходимости, могла и была альтернирована появлением практических форм нейтрального термина - орудий труда. Тогда как у других видов млекопитающих этот вид коммуникации не был альтернирован в силу иной эволюционной направленности (копыта травоядных, крылья птиц, когтистые лапы хищников). Так что именно нашему далекому предку "повезло" развить в себе обе коммуникационные ветви через коллективный труд и языковое общение. Однако подобное объяснение охватывает лишь внешнюю сторону проблемы и никак не затрагивает ее сущность. Поэтому мы испытываем настоятельную необходимость перейти к сфере причинностей.

Говоря о врожденном, творческом отношении высокоорганизованной материи (совершившей переход к нейтральному термину) к жизненной необходимости и указывая на необоснованность отрицания возможности такого отношения на досознательном уровне, мы также не можем абстрагироваться. Так, выявляя творческую, спонтанную сущность выразительной функции эстетического, мы должны будем сказать о таких качествах человеческой психики, как способность воображать и эмпатировать. Причем данные способности образуют ярко выраженное единство, в котором одно (воображение) явно взаимообуславливает другое -способность воспроизводить "я-образы" (эмпатия), то есть способность к перевоплощению, сопереживанию и вживанию в осуществляемые образы реальной действительности. Так, в известной "синектике" В. Гордона одним из методов генерирования новых идей прямо называется "личная аналогия": идентификация субъекта с рассматриваемым объектом. Причем, "... реальное "Я" творца как бы "раздваивается" на собственно "Я" и на "Я-образ" (Басин Е.Я. Творчество и эмпатия. Вопросы философии. - М.: Правда, 1983. - №2.). "Здесь обнаруживается тонкая диалектика интросубъективных отношений" (Дубровский Д.И. Проблема идеального. -М., 1983. - с.74.). Отсюда, в свою очередь, из этого момента интроспекции становится понятной функциональность тяготения выразительного к знаковому - как способности "Я" субъекта отождествлять и персонифицировать себя с объектом эмпатии, осуществлять "я-образ" я-объекта, тем самым выражая форму "я-ему-присущности" - как некоей связующей нейтральности эмпатической сущности, через "выразительную эмоцию" становящейся эмпатическим символом. Причем нейтральность этого символа проявляется в его "я-образной" природе, в его принадлежности субъекту, но в его ориентированности на объект (на результат как необходимость). Далее Е.Я. Басин пишет: "Но создание новой воображаемой ситуации всегда есть одновременно и создание нового воображаемого "Я"-субъекта этой новой ситуации (вспомните, как воображая что-либо, мы невольно ставим себя на место воображаемого). Таким образом, воображение с необходимостью предполагает эмпатию, а эмпатия, в свою очередь, предполагает акт воображения... Поскольку воображение составляет психологическую базу творчества, такую же роль выполняет и эмпатия. Для воображаемой ситуации характерен известный "отлет" от реальной ситуации, выход за пределы непосредственно данного, соответственно и для воображаемого "Я", или "Я-образа" (эмпатии), так же характерен определенный "отлет" от реального "Я" и как бы выход за пределы этого реального "Я",.. Но этот выход не в "никуда", не в какую-то мистическую сферу абсолютно изолированного от реального мира "воображенного Я".., нет, этот "выход" с психологической точки зрения может быть (оставаясь в пределах психологического субъекта творчества) только выходом в "другое Я", диалектически взаимосвязанным с реальным "Я"... Голландский психолог Ван де Хейр пишет, что в процессе мышления в акте творческого решения проблемы происходит как бы процесс "развертки" объекта в воображаемом поле. При этом ученый правильно замечает, что "новый аспект" не появится сам по себе, объект сам не может "повернуться", его должен "развернуть" субъект своей активностью... Ответ состоит в том, что объект, то есть образ, для того, чтобы приобрести активность, принцип "самодвижения", относительную самостоятельность перед лицом реального "Я" творца, должен приобрести статус "Я", должен передвинуться из системы "не-Я" в систему "Я". Этот переход и осуществляет субъект в акте эмпатии" (там же).

Комментируя приведенные здесь высказывания, помимо уже указанных способностей (выражать эмпатический "я-образ" и создавать нейтральную символику на "стыке" отношения свободы субъекта к объективной необходимости), мы наблюдаем еще две безусловно важные особенности осуществляющей и выражающей психики. А именно - способность "отлета" от реального "Я", трактуемая нами как способность к определенному абстрагированию, безусловно необходимому для реализации какой бы то ни было рассудочной деятельности, и, наконец, способность к "самодвижимости я-образа", которая позволяет произвольно и, одновременно, ориентированно на необходимый результат располагать "я-образы" - символы в символическом пространстве и времени в произвольно-ориентированной (логической) последовательности.

То есть на уровне, предшествующем сознанию, высокоорганизованная материя должна была:

- эмпатировать "я-образы" действительности, как "я-ему-присущности" в своей ориентированности на объект.

- выражать "я-образы" эмпатии, формируя при этом не отдельно "Я" (потребность, влечение и т.д.) и не отдельно "образ" (объект потребности, объект влечения), а "я-образ" ориентированности субъекта на объект - нейтральный символ. Что есть данный символ? Данный символ есть ни что иное как СФОРМИРОВАННАЯ СУЩНОСТЬ - знак средства
коммуникации.

- "выходить за пределы" реального "Я" и реального "НЕ-Я" - абстрагировать .

- создавать нейтральность символов и, подменяя ими реальные "Я" и реальные "НЕ-Я", оперировать данными символами через собственное активное отношение к необходимому практическому результату.

В свою очередь, обобщая сказанное, следует отметить, что в основе мыслительной деятельности лежит творческая способность к эмпатии и выражению данной творческой (нейтральной) сущности в той или иной знаково-символической форме (миметической или естественно языковой), благодаря чему образуется сформированная сущность языка - знак средства общения и мышления. Однако, здесь необходимо признать, что если способность к выражению или формированию тех или иных сущностей подразумевает наличие знака средства коммуникации (сущость+форма=знак), то эта же способность никоим образом не подразумевает наличия самостоятельности мышления, в чем мы можем убедиться, наблюдая мир животных, их средства коммуникации (сигналы опасности, предупреждения, брачные сигналы и т.д.). Разумеется, и язык и зачатки элементарной рассудочной деятельности животных погребены под доминантой рефлексов, и в этом привыкли видеть их разительное отличие от языкового мышления человека, а так же в том, что именно его далекий предок овладел трудовыми формами коммуникации с объектом. Но вопрос - почему собственно человек занялся трудовой деятельностью, в то время как другие человекообразные (при наличии относительно развитых передних конечностей) оказались в этом отношении тупиковыми? - пока остается открытым. Так как налицо один из узловых моментов проблемы антропогенеза. И хотя более подробно мы коснемся данной проблемы в следующей главе, уже сейчас можно подчеркнуть, что граница между человеком и человекоподобными в эпоху выделения первого из животного мира была проведена природой именно в психике нашего далекого предка, а ее "пограничной областью" стала эмпатия.

Первое, что обращает на себя внимание при рассмотрении сущности различия человеческих форм коммуникации и форм коммуникации животных, - это то, что в первом случае данные формы "не присущи природе" (поскольку они творчески преобразованы в "вещество для человека"), тогда как во втором - эти формы "присущи природе", они свойственны животному миру, не смотря на те или иные видовые особенности. При рассмотрении знакового качества коммуникативных средств животных становится очевидным, что они не создают качественно новую формированность в собственной коммуникации, а используют ту формированность, или, другими словами, то "вещество", которое является "веществом природы" и находится в сфере их видового и экологического пользования. Так, например, шимпанзе, вооружившееся палкой, использует ее как "средний термин" - ЗАИМСТВОВАННОЕ средство коммуникации (в данном случае с объектом). Когда же шимпанзе предупреждает о чем-либо другое шимпанзе характерным звуком или жестом, оно вновь использует "средний термин" - заимствованное средство коммуникации (в данном случае с субъектом), так как и этот "звук" и этот "жест" есть "вещество природы", присущее психике и физиологии животных, выражающих свое отношение к тем или иным специфическим формам окружающей действительности в рефлексах поведенческой деятельности. Шимпанзе не формирует "не присущие природе" формы коммуникации (даже в тех случаях, когда она "заимствует вещество для человека", и поскольку она его ЗАИМСТВУЕТ), она использует, заимствованно выражает в рефлексах поведенческой деятельности отношение своей жизненной свободы (присущей природе) к своей жизненной необходимости (также присущей природе) посредством и через посредство "вещества, присущего природе" ("заимствованного у природы").

В то же время, даже такое примитивное орудие как "палка-копалка" указывает на свою "неприсущность природе", поскольку она является "бывшим веществом природы, преобразованным в вещество для человека". То есть палка, заостренная соответствующим образом - специализированная на определенном практическом действии, не соответствующем ей в естественных природных условиях - перестает быть "ве-ществом природы", она становится качественно новой формой, качест-венно новым "термином" в коммуникации человека с внешним миром. Другими словами, мы видим, что главное отличие "среднего термина" от "термина", который мы называем "нейтральным", заключается в "присущности природе" первого и "не присущности природе" второго. Что означает данная "не присущность..."? Указанная "не присущность..." может означать только одно - в коммуникации субъекта возникла ТВОРЧЕСКАЯ ("не присущая природе") форма.

Поэтому вернемся к "среднему термину", чтобы выяснить, как образуется и как выглядит его знак. Нам известно, что знак того или иного средства коммуникации возникает в процессе осуществления объекта действительности и выражения осуществляемого в той или иной форме средства коммуникации. Известно также как осуществляет и выражает животное, и, следовательно, не составит большого труда определить как сущность, так и форму искомого знака. То есть, осуществляя ту же палку как ее "образ", шимпанзе и формирует этот "образ" заимствованным веществом - палкой, используя ее в качестве "среднего термина" в собственной коммуникации. Что мы наблюдаем в данном конкретном случае? В этом случае мы наблюдаем, что осуществляя "вещество природы" - палку - как "образ, присущий этому веществу", шимпанзе и формирует этот "присущий природе образ" как "вещество природы" - палку, в результате чего образуется знак его субъектно-объектного средства коммуникации - "ОБРАЗ-ОБЪЕКТ ЭТОГО ОБРАЗА", где "сущность-форма" заимствованы, то есть "сущность присуща природе", а "форма есть вещество природы". В связи с этим налицо следующая функциональная картина: формы коммуникации шимпанзе "присущи природе", следовательно, сфера его жизненных интересов также остается "присущей природе"; жизненная свобода шимпанзе остается неизменной - "присущей природе" - как и его "присущая природе" жизненная необходимость, на которую продолжают ориентировать животное его "присущие природе" рефлексы. Отсюда та ситуация тупиковости, о которой мы уже говорили и с которой сталкивается всякий исследователь при изучении проблем антропогенеза.

С другой стороны, рассуждая о причинах возникновения в практических формах коммуникации антропоида нового "не присущего природе" качества, мы должны учитывать две характерные особенности данной проблемы:

I - принцип "естественного отбора" не решает задачи антропогенеза, так как, чтобы "отбирать", нужно "из чего-то отбирать". Иначе говоря, выживал наиболее приспособленный, но причина возникновения данной способности (к труду с завоеванием качественно новых форм свободы и созданием качественно новых форм необходимости) остается невыясненной.

2 - однако принцип естественного отбора превращается в рабочий принцип, если наряду с ним, в одной "диалектической упряжке" с ним работает "принцип самоорганизации" материальных систем, который и обеспечивает возникновение эволюционирующих и естественно-отбираемых внутренних структурных качеств в тех или иных материальных системах (единство всеобщего и особенного).

Разумеется, данная функциональность не является исчерпывающей по отношению к эволюции "живых", высокоорганизованных материальных систем, но здесь важно выделить то, что указанная качественно новая способность (к труду) есть область ВНУТРЕННЕГО, а не внешнего свойства, однако стимулированного свойствами внешнего характера. И если необходимость осуществляет свой контроль над свободой путем естественного отбора, то именно свобода, через самоорганизацию "живых" материальных систем, стремится быть наиболее пластичной в своих ответах среде. Что дает нам такая постановка вопроса? Она дает нам сущностные координаты той причинности, которая легла в основу возникновения способности формировать в средствах практической коммуникации "не присущее природе вещество для человека". Другими словами, местом возникновения данного искомого качества "не присущности..." является психика субъекта, и, следовательно, психика субъекта, способного к труду, должна была качественно отличаться от психики остальных животных, осуществляющих объекты материального мира как "присущие природе образы" этих объектов и выражающих эти "образы" как "вещественность природы" (заимствованно) в средствах коммуникации с внешним миром. То есть качественно иная психика и послужила причиной формирования нового качества в средствах коммуникации человека с внешним миром. Следовательно, не человеческие формы коммуникации - труд и общение - должны были предшествовать человеческой психике, а человеческая психика должна была предшествовать возникновению форм труда и общения. И если причина возникновения интересующего нас качества психики пока остается малоизвестной (мутагенез?), то само качество психики, исходя из данных, полученных современной психологией, можно считать установленным. Данным искомым качеством именно человеческой психики является ЭМПАТИЯ - способность человека (в отличие от животных) эмпатировать объекты материального мира уже не как "присущие природе образы" этих объектов, а как "я-образы" эмпатии и воображения. Что есть данный "я-образ? Мы видим, что "я-образ" эмпатии уже не является просто "образом" (присущим природе), он не является также просто "Я" (присущим природе) - просто потребностью субъекта, его подсознательным влечением, неким "либидо", но он является СИНТЕТИЧЕСКИМ "Я-0БРА30М", "я-ему-присущностью", в которой "Я" субъекта и "образ" объекта растворяются и нейтрализуются психикой эмпатирующего субъекта в качественно новую, "НЕ ПРИСУЩУЮ ПРИРОДЕ" сущность "я-образа". Чем является данная сущность и что для нее характерно? Во-первых, настоящая сущность есть СУЩНОСТЬ НЕЙТРАЛЬНОГО ТЕРМИНА (характеризующего ее нейтральную, синтетическую природу), которому, для того, чтобы стать собственно ТЕРМИНОМ, необходимо быть ВЫРАЖЕННЫМ в средствах коммуникации. Во-вторых, данная сущность ("Я-ОБРАЗ") есть сущность "не присущая природе" и, следовательно, СУЩНОСТЬ ТВОРЧЕСКАЯ по своей природе: именно поэтому мы вправе утверждать, что психика человека есть ПСИХИКА ТВОРЦА, а само понятие творчества реализуется именно в процессе ВЫРАЖЕНИЯ данных творческих сущностей, так как "не присущая природе" сущность ("Я-ОБРАЗ") уже не может быть выражена "присущей природе" формой (веществом природы) и должна быть выражена соответствующим "не присущим природе веществом для человека" - ТВОРЧЕСКОЙ ФОРМОЙ (выражающей творческую сущность). И, наконец, в-третьих, сущность ("Я-ОБРАЗ") эмпатии есть не что иное как "ОРУДИЙНАЯ СУЩНОСТЬ", которая может быть выражена и, следовательно, сформирована в субъектно-объектной коммуникации только как "ОРУДИЙНАЯ ФОМА". Так палка, эмпатированная субъектом как "я-образ", перестает быть "просто палкой" (так как она уже не является "просто образом") - она превращается в психике субъекта в "орудие удовлетворения потребности", в "ОБРАЗ-СЛУЖАЩИЙ-Я", или, другими словами, в "предмет, специализированный на удовлетворении той или иной потребности субъекта". В этом легко убедиться на примере с той же "палкой-копалкой": "Я" в данной ситуации выглядит как "потребность" субъекта эмпатирующего извлечь (выкопать) съедобный корень из земли; "образ" применительно к этой ситуации уже выглядит как "образ" палки, способной удовлетворить указанную потребность "Я"; в результате - "Я-ОБРАЗ", как "ОБРАЗ-СЛУЖАЩИЙ-Я", выражается как "ПАЛКА КОПАЮЩАЯ", или "ПАЛКА ИЗВЛЕКАЮЩАЯ" - ОРУДИЙНАЯ ФОРМА труда. Причем данная форма, в силу того, что она является "не присущим природе веществом для человека", становится не чем иным как ТВОРЧЕСКОЙ ФОРМОЙ.

Что мы наблюдаем в связи с возникновением творческих, "не присущих природе" форм? Первое, что обращает на себя внимание, - это резкое расширение сферы жизненных интересов субъекта, овладевшего первыми орудиями труда и охоты. Расширение сферы жизненных интересов не могло не повлечь за собой качественные изменения в формах его свободы (человек стал расселяться, занимать несвойственные ему раньше экологические ниши, более успешно охотиться и охотиться на тех животных, которые были ему недоступны раннее, человек мог, наконец, то, чего "не умел, не мог и не хотел" раньше), которые из "присущих природе" превратились в формы "природе не присущие" Но возникновение качественно новых форм свободы подразумевает соответствующее возникновение качественно новых форм необходимости (также "не присущих природе"): потребность в родовом социуме, как необходимом условии реализации той свободы, которую предоставляли первые орудия труда (коллективное производство, коллективная охота, коллективная оборона и т.д.); потребность в одежде и жилье при выходе за пределы своей экологической ниши, потребность в огне для обогрева и приготовления пищи и т.д.. Б то же время мы знаем, что жизненная "не присущая природе" свобода уже не может ориентироваться на свою жизненную "не присущую природе" необходимость "присущими природе" рефлексами (как средством ориентации свободы животных на их жизненную необходимость), и, следовательно, одной из главных "необходимостей", обеспечивающей необходимость существования данной "не присущей природе" свободы данного социума, являлось МЫШЛЕНИЕ - как "не присущее природе" средство ориентации свободы данного социума на его необходимость (формы которых стали "не присущими природе"). Что является "непосредственной действительностью мышления" - этого средства ориентации свободы на необходимость в условиях их "не присущности..."? "Непосредственной действительностью мышления" является "не присущий природе" ЯЗЫК -как "не присущее природе" средство субъектно-субъектной коммуникации, средство общения. Говоря словами Мишеля Фуко, "мысль может мыслить лишь посредством языка, так что язык, как таковой, оказывается позитивностью, имеющей фундаментальное значение" (Мишель Фуко. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. - М.: Прогресс, 1977. - с.481.). Другими словами, знаковое качество (о котором мы еще будем говорить на примере мимесиса и естественного языка), полученное в средстве субъектно-объектной коммуникации (ставшее "качеством" труда), не могло не быть перенесено в средство субъектно-субъектной коммуникации, не могло не стать знаковым КАЧЕСТВОМ СРЕДСТВА ОБЩЕНИЯ, так как "не присущие природе" формы труда требуют "не присущих природе" форм общения, в которых они и осу- ществляются как в "непосредственной действительности мышления". Именно в этом заключается одно из главных выражений ЗАКОНА КАЧЕСТВЕННОГО СООТВЕТСТВИЯ субъектно-объектной и субъектно-субъектной форм коммуникации, который обеспечивает, в конечном счете, СООТВЕТСТВИЕ форм свободы формам необходимости, обеспечивает наличие и действенность средства, способного ориентировать свободу (жизненную) социума на его жизненную необходимость.

Таким образом, обобщая сказанное, следует отметить, что перед нами не что иное как детерминированная, функциональная взаимосвязь двух основополагающих форм человеческой коммуникации, истоки которых уходят корнями в эволюцию высокоорганизованной материи. С возникновением субъекта как такового возникла и необходимость в коммуникационном разветвлении - на коммуникацию субъекта с объектом и коммуникацию субъекта с субъектом, достигнутая через разделение среды на живую (активную) и неживую (пассивную), так как именно живая активная среда ставила перед тем или иным животным задачи, требующие повышенной пластичности практических ответов среде и мобилизации всех заложенных в него способностей и ресурсов к выживанию в экстремальных ситуациях. Но с возникновением качественно новых (творческих) форм в практической коммуникации, мы становимся свидетелями создания новой, отличной от предшествующей ей необходимости, которая не существует "сама по себе" в природе, но которая существует в первосоциуме и которая также должна быть познана, так как основным принципом существования живой материи является принцип ориентации ее свободы на ее необходимость. Если необходимость животного мира еще мало чем отличается от "данных за основу" природных закономерностей, от "простой заинтересованности" (инстинкт самосохранения) в собственном существовании, то необходимость человека, обогащенная его производственными достижениями и возросшей сферой его жизненных интересов, качественно и несравнимо отличается от предшествующих форд необходимости животного мира, а именно тем, что она приобретает известную самостоятельность, "себе присущность", лишь ей характерные черты, которые не могут не быть познанными, а познание их (как "не присущих природе") не может быть осуществлено "присущими природе" рефлексами - оно может быть осуществлено только путем мышления. Инструментом мышления, "непосредственной действительностью мысли" является язык, возникающий и формирующийся в процессе субъектно-субъектной коммуникации. Таким образом мы получаем целостную картину характера функционального взаимодействия двух форм коммуникации, из которых субъектно-объектная создает необходимость (поскольку носит практический характер), а субъектно-субъектная - создает условия для познания данной необходимости (общение-язык-мышление). Отсюда, однако, следует и другое - качественный уровень в субъектно-объектной коммуникации способен вырастать из качественного уровня в субъектно-субъектной коммуникации (качественно новые формы производства продуцируют качественно новые формы необходимости через расширение сферы жизненных интересов), тем самым дестабилизируя знаковые формы языка и мышления и детерминируя в них соответствующие качественные изменения. Как правило следствием этого становится кризис языка и мышления (когда в познании необходимости "единство знания" начинает отрицать глубину, а глубина знания - его единство). Другими словами, формы средства субъектно-субъектной коммуникации более "консервативны" по сравнению с формами субъект-но-объектной, практической коммуникации, но из этого ни коим образом не следует их неизменность. Более того, данные формы, исходя из закона качественного соответствия двух основополагающих форм коммуникации, в котором роль "дестабилизатора" как правило выполняют формы труда, неизбежно и закономерно эволюционируют качественно, поскольку это является непременным условием существования человека и общества, вынужденного ориентироваться на им же созданные качественно новые форды необходимости.

В качестве комментария к сказанному, предлагаем вашему вниманию несколько высказываний Фуко, в которых автор пытается анализировать генезис условных форм языка и мышления с точки зрения эпистемологии, с точки зрения тех изменений, которые лежат в основе процесса человеческого познания, в основе его научной деятельности. Для нас работа Фуко тем и интересна, что предметом ее изучения является именно условный уровень развития нейтрального термина, данный автором в генезисе условных форм языка и мышления и, следовательно, условных форм познания, отображенных в эпистемах автора. Поэтому выводы Фуко, приведенные в конце его книги "Слова и вещи. Археология гуманитарных наук" звучат для нас вполне симптоматично. "Эволюция видов быть может и поныне не завершена; формы производства и труда беспрестанно изменяются, и, быть может, настанет такое время, когда труд уже не будет для человека основой отчуждения, а его потребности - постоянным напоминанием о его пределах; и нельзя ручаться, что человек не откроет когда-нибудь символические системы, столь четкие и прозрачные, что в них растворится застарелая непрозрачность исторических языков" (там же, с.404.). И далее, указывая на то, что в последней эпистеме "предметом познания" становится сам человек: "Ведь мы так ослеплены человеком в его недавней очевидности, что не сохраняем даже воспоминания о тех временах - не столь уж и отдаленных, - когда существовали мир, миропорядок, человеческие существа, но не существовал человек. Этим и объясняется то потрясение, которое произвела да и поныне производит - мысль Ницше, предвещавшая (в форме грозного пророчества) о близящемся событии - что человек скоро уступит место сверхчеловеку" (там же, с.414.). "Однако, когда мы следим за движением психоанализа во всем его блеске или же окидываем взглядом все эпистемологическое пространство целиком, то мы видим, что все эти образы, кажущиеся близорукому взгляду лишь игрою воображения, на самом деле являются истинными формами конечного человеческого бытия, каким его исследует современное мышление. Разве смерть не есть основа, на которой только и возможно какое-либо познание, так что в аспекте психоанализа она как бы является образом того самого эмпирико-трансцендентального удвоения, которое характеризует конечность человеческого бытия?" (там же, с.474.).

Читать Фуко легко и, одновременно, сложно, поскольку часто приходится переводить те или иные мысли с его терминологии, весьма специфичной, на собственную. Так, например, он пророчествует об исчезновении человека, оставляя читателя в недоумении. Возникает двусмысленность - речь идет об исчезновении человека в системе человеческого же познания (что довольно смело для вывода) или об исчезновении человека как вида (что еще более смело)? Между тем не составляет труда выяснить, откуда эти нотки у Фуко как и у приведенного выше пророчества Ницше. То есть Фуко обращает внимание читателя на тот бесспорный с его точки зрения факт, что на заре человеческого мышления (опять же очень вольная трактовка, поскольку свою эпистемологию автор начинает вести с 16 века, а мышление Фуко есть мышление естественноязыковое) перед данным мышлением стояла проблема языка, и возвращение к этой проблеме, как к предмету человеческого познания, якобы свидетельствует о закате... О закате чего? Фуко утверждает, что человека (как вида или как объекта познания?). Мы же, в свою очередь, утверждаем, что речь идет о закате УСЛОВНЫХ Ф0РМ нейтрального термина, условных форм языка и мышления - именно отсюда проистекает рефлексия Фуко и Ницше с неизбежной тягой к пророчествам. Ну а коли пророчества вновь входят в моду, то почему бы и нам не попробовать. Да, мы ждем появление "сверхчеловека", а вернее нового человечества, которое неизбежно овладеет качественно новыми формами языка и мышления, качественно новыми формами нейтрального термина, поскольку эти формы уже начинают созревать в средстве субъектно-объектной коммуникации, заявляя о себе экологическим, социальным, гносеологическим кризисами, которые есть не что иное как кризис соответствия двух основополагающих форм человеческой коммуникации, кризис в ориентации свободы нашего социума на его общественно-историческую необходимость. Люди, овладевшие качественно новыми формами языка и мышления, будут отличаться от нас также, как человек разумный от человека умелого, как человек естественно-языковый от человека миметического (с подражательными формами языка и мышления).

Глава 2

Что такое язык? Каким был его путь от его истоков, и какую роль на этом пути играли эстетическое и познавательное? Каким образом вопрос о познании новой необходимости и необходимости нового мышления детерминировал "ответ" знаковых изменений языка, и сколько примеров таких изменений (и когда) мы наблюдаем в исторической ретроспективе человечества? Почему эпоху НТР мы считаем преддверием революции человеческого языка и мышления - именно тем переломным этапом (аналогом которому может служить только верхнепалеолитическая культурная революция), когда созрели и созревают все объективные предпосылки для формирования человека нового (третьего по счету) типа? Каким будет язык будущего? Каким будет знак этого языка, и почему вопрос о его формировании, помимо всего прочего, имеет еще фундаментально-позитивное значение?

На эти и многие другие вопросы нам предстоит еще ответить. Поэтому не будем тропиться с выводами и попробуем себя в ответственной роли "арбитра" в различного рода столкновениях позиций и взглядов на природу интересующего нас явления.

Для начала приведем некоторые из них.

Известный французский математик Жак Адамар: "Я утверждаю, что слова полностью отсутствуют в моем уме, когда я действительно думаю" (цит. по: Фрумкина Р. Что мы делаем, когда говорим и думаем. Знание - сила. - 1987. - №1).

Альберт Эйнштейн: "Слова, написанные или произнесенные, не играют, видимо, ни малейшей роли в механизме моего мышления" (там же).

Н. Хомский: "Язык есть средство для выражения мысли, хотя он может быть использован и для других целей, и я не сомневаюсь (на основе интроспекции), что я способен мыслить и помимо языка" (Аспекты теории синтаксиса. - М., 1972. - с.II).

У.В. Гумбольдт: "Наряду с уже оформившимися элементами язык состоит из способов, с помощью которых продолжается деятельность ума,.. указывающего языку его пути и формы" (Цит. по кн.: Звегин-цев В.А. История языкознания 19-20вв. - ч.1. - М., 1964. - с.90).

М.Фуко: "... мысль может мыслить лишь посредством языка" (уже цитировалось).

Доктор филологических наук Р.Фрумкина пишет: "Глубинная связь мысли и слова очевидна: чтобы быть выраженной, мысль должна быть "совершена в слове", как говорил Л.С.Выгодский". Но далее она замечает: "Х.Фурт изучал мышление врожденно глухих и рано оглохших, предлагая им решать задачи, не требующие владения словесным языком. И получилось, что хотя глухие дети и подростки сильно отстают в темпе развития от своих слышащих сверстников, но их мышление нормально... Итак, можно мыслить, не владея естественным языком... Бесспорно, однако, что мыслительные процессы протекают с опорой на символы, замещающие в нашем сознании объекты действительности и их отношения... Сэр Френсис Гальтон, несомненно, обладал глубокой рефлексией, когда отметил, что он не может свободно думать словами. Он думал символами какой-то иной природы, - возможно, близкими к пространственным. Символы, замещающие в процессах мышления объекты действительности, могут основываться на зрительных, слуховых, двигательных, обонятельных и тактильных (порождаемых осязанием) ощущениях... Жест разговорного жестового языка - это не копия слова, а сам разговорный жестовый язык - вовсе не копия естественного языка. Это особая символическая система со своей структурой" (Фрумкина Р. Что мы делаем, когда говорим и думаем.).

Далее, касаясь уже вопросов происхождения языка и попыток тех или иных авторов выяснить его истоки, 0.А. Донских, в свою очередь, пишет: "Но сколько-нибудь полного представления о возникновении языка ни один из них дать не может. Все они, профессионально рассуждая в рамках своего предмета, многое за этими рамками вынуждены принимать на веру, причем без достаточного на то основания. Ведь подлинно универсальной теории до сих пор не создано" ( Донских О.А. К истокам языка//ред. А.Н.Кочергин и М.И.Черемисина. - Новосибирск: Наука, 1988. - с.1I.).

"Джамбатиста Вико - автор "Новой науки", в которой он высказывает предположение, что первым языком был язык "немых жестов" (там же, с.61).

"В немецкой традиции, например, складывается понятие языка, как творческой способности, а не просто как системы знаков, что позже нашло блестящее выражение в трудах Гумбольдта" (там же, с.64).

"Почти за четырнадцать веков до Монбоддо о связи речи и труда говорил знаменитый Григорий Нисский: "...когда телу дана рука, уста свободны для служения слову. Следовательно, руки оказываются принадлежностью словесного естества..." (там же, с.68).

"Известный немецкий языковед Л.Гейгер, изучая корни слов индоевропейского праязыка, заключил, что первичные слова развились из глагольных основ. Они родились как обозначения действий... Гейгер предположил, что предки давали имена лишь тому, чем и с чем они работали и охотились, но речь появилась задолго до того, как они начали использовать орудия" (удивительный вывод, учитывая, что "слова родились как обозначения действий", а "речь появилась задолго" до использования орудий. Однако логическая напряженность снимается, если сформулировать иначе - язык появился задолго до того, как они начали использовать орудия. То есть язык, прежде чем стать условным, должен был пройти "школу" подражательности. - Там же, с.69).

"Нуаре показал, как человеческая мысль объективизируется в процессе орудийной деятельности. Для того, чтобы некоторое явление было осознано, оно должно предстать как внешнее человеку, в отчужденной форме" (и здесь самое распространенное заблуждение, поскольку та же обезьяна многое видит в "отчужденном свете", "в отчужденной форме", однако что-то мешает ей "осознанию этого явления". Мы ничего не имеем против термина "отчуждение", но только в том случае, когда он употребляется в контексте эстетического отчуждения форм субъектно-субъектной коммуникации от форм коммуникации с объектом, благодаря чему и формируется "вещественность мысли" - отчужденная действительность общения и мышления. Однако об этом мы поговорим позже. - Там же, с.69).

"В 1873 г. президент Лондонского филологического общества А. Эллис писал: "Я считаю, что подобные вопросы (о происхождении языка) не относятся к собственно филологическим. Мы должны изучать то, что есть" (там же, с.61).

Таким образом перед нами довольно пестрая картина из взглядов на истоки и природу языка и мышления. Что их объединяет? Их объединяет главным образом отсутствие какой либо строгой и последовательной теоретической системы в изучении указанного явления, поиск "наощупь" там, где как-будто процесс языкового мышления лежит ближе "к поверхности". В случаях же, когда некое подобие теоретической системы присутствует, она явно замыкается на слове, на тонком грамматическом слое естественного языка, тем самым лишая себя оперативного простора в исследуемой области, так как понятие "язык" шире понятия "естественный язык", и, следовательно, понятие мышления не может быть только прерогативой знака "образ-слово". Именно отсюда проистекает естественное стремление Соссюра и Эллиса не вдаваться в вопросы происхождения языка, так как не смотря на их значимость в гносеологической сфере человеческой деятельности, они явно выходят за пределы лингвистики как таковой. "Единствен-ным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя", - говорит Соссюр, и мы понимаем, что он имеет в виду естественный язык "в самом себе и для себя" (Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию. - М.: Прогресс, 1977. -с.269). С другой стороны, нельзя не отметить в этом закономерном "наиве" языкознания некоторые рациональные зерна - как трудовую теорию Нуаре-Энгельса, указывающую на взаимосвязь двух важнейших форм человеческой коммуникации (труда и общения), однако без выявления их знакового качества и установления закона соответствия, а также отдельные указания не только на формально-логическую, но и образно-синтетическую природу мышления. Мы же, в свою очередь, обещаем очистить язык настоящей работы от тех слов и понятий, которые будут создавать неопределенность, логическую напряженность в толковании тех или иных проблем генезиса нейтрального термина. Так, например, мы охотно используем понятие "среднего термина", заимствованное у Гегеля, которым он называет в своей "Логике" орудие труда, но отводим данному понятию строго определенное место - средний термин есть средство коммуникации животных, в отличие от человека, использующего нейтральный термин, и, поскольку, средний термин есть нетворческое средство коммуникации. Одновременно с этим и средний термин и термин нейтральный характеризуют то знаковое качество, которое достигается в коммуникации животных и человека и благодаря которому, через закон соответствия, достигается соответствие форм свободы формам необходимости.

Итак, возвращаясь к нейтральному термину - как к знаковому качеству, которое лежит в основе двух средств в двух коммуникациях человека (средстве труда и средстве общения), мы должны сказать о том, о чем умалчивают авторы трудовой теории, хотя именно ярко выраженная знаковая природа труда и послужила причиной возникновения данной теории, основанной на очевидной связи практической деятельности человека и деятельности теоретической. Другими словами именно понятие нейтрального термина помогает установить не только знаковую природу двух средств коммуникации, но и качественное соответствие данных знаков общения и труда. Так, исходя из определения знака как "сформированной сущности" в психически осуществляемом и выражаемом средстве коммуникации, и рассматривая природу этой "сформированной сущности" на фоне указанного коммуникационного разделения, мы обнаруживаем следующее:

1 - в процессе коммуникации с объектом мы формируем "сущность" нейтрального термина ("я-образ" эмпатии) той или иной орудийной формой труда. Таким образом возникает "сформированная сущность" субъектно-объектной коммуникации, ее знак, который выглядит как "я-образ - орудие труда" (специализация орудия труда на определенной причинно-следственности труда как раз и свидетельствует о его знаковой природе).

2 - в процессе коммуникации с субъектом мы также формируем "сущность" нейтрального термина ("я-образ" эмпатии) той или иной формой общения (отчужденным "веществом общения" от "вещества труда", благодаря чему и становится возможным появление "вещества мышления"). Таким образом возникает "сформированная сущность" субъектно-субъектной коммуникации, ее знак, который выглядит как "я-образ - слово" (необходимо помнить, что и в средстве труда и в средстве общения формируется не что иное как творческая, "я-образная" сущность нейтрального термина, так как, в противном случае, не было бы ни труда, ни общения, а было бы "вещество природы").

Разумеется, мы еще будем говорить о подражательном и условном качестве нейтрального термина и о знаковых структурах труда и общения, тогда как сейчас важно определить "точку пересечения" двух средств коммуникации, каковой и является эмпатированная субъектом "я-образная" сущность нейтрального термина, сформированная как знак в средствах труда и общения, и с той, очень важной с точки зрения языкового мышления, разницей, что во втором случае мы имеем отчужденное от "вещества труда" (знакового) знаковое "вещество общения" , способное служить человеку "веществом мышления, вещест- вом" уже не практического, но теоретического труда.

Далее, говоря о мышлении и о том, каким образом "вещество общения" может служить "веществом мышления", мы не можем не коснуться и другой проблемы - проблемы функциональной асимметрии мозга.

Возможно ли, изучая физиологию, "устройство" человеческого мозга, его работу в процессе восприятия речевых сообщений, вывести некий "механизм" реализации процесса мышления, и не утрируем ли мы данную проблему подобным "механистичным" подходом к ней?

Разумеется, говоря о мышлении, мы должны менее всего доверять такому слову как "механизм" (часто употребляемый в контексте с понятием мышления). Если данное слово приемлемо относительно биохимических процессов, обеспечивающих работу мозга, то на уровне "возникновения мысли" явно "работает" качественно иной принцип, поскольку "работа мышления" есть проблема не только психологическая (физиология высшей нервной деятельности и психология), но и проблема социально-знаковая, так как мышление может существовать только в знаковом поле социума, в его пространственно-временных, структурных характеристиках. Иначе говоря, мышление есть тот промежуточный фактор, который опосредует социальное отношение субъекта к его социальному бытию: МОЗГ - МЫШЛЕНИЕ - СОЦИУМ и, тем самым, всегда выступает в роли ориентатора свободы субъекта (как живого организма с высокоразвитым мозгом) на его объективную, социально-жизненную необходимость (познаваемую интеллектом). В то же время мы видим, что МОЗГ МЫСЛЯЩИЙ есть мозг СОЦИАЛЬНО МЫСЛЯЩИЙ, а мозг социально мыслящий есть мозг ЗНАК0В0 МЫСЛЯЩИЙ, то есть мыслящий "отчужденным веществом" знаковой структуры средства общения. Отсюда важно выделить следующее:

- "устройство мозга" есть проблема психофизиологическая.

- "устройство мозга" есть проблема, благодаря которой решается проблема "устройства мышления".

3 - "устройство мышления" есть, одновременно, проблема социально-знаковая, так как социум с его знаковым полем труда и общения является необходимым условием реализации мышления (знакового по своей природе).Таким образом, допустим, что проблема "устройства мышления" занимает некое условное место между "устройством мозга" и "устройством социума", выполняя некую символическую роль посредника между "социальным бытием" и "социальным субъектом" (придавая последнему характер "социально устроенной" личности). Что снимает логическую неопределенность допущенного предположения? Данную неопределенность снимает понятие знаковой структуры средства общения, отчужденные формы которого, как "вещество общения", одновременно, способны служить "веществом мышления" и, прежде всего, по двум причинам:

1 - данное "вещество общения", как "вещество", знаковое по своей природе, именно через знак средства общения объединяет субъекта с его социумом (знаковым по своей природе). То есть именно через знак средства общения "бытие проникает в сознание" в виде тех или иных знаково-отчужденных форм бытия, представленных в "веществе общения" (тем самым делая субъекта личностью социальной).

2 - социальное бытие субъекта, представленное в средствах его труда (в практических формах субъектно-объектной коммуникации), в "знаках" этого труда, не может служить "веществом общения" и, следовательно, "веществом мышления" по той простой причине, что
"устройство мозга" человека не позволяет ему оперировать в процессе интеллектуальной деятельности непосредственно объектами действительности и непосредственно орудиями труда (как не можем мы поместить в мозг само орудие), но он может оперировать в процессе мышления только "отчужденным от вещества труда ПОНЯТИЙНЫМ ВЕЩЕСТВОМ общения", формы которого, как утверждает современная физиология, хранятся в левом (речевом) полушарии головного мозга. Таким образом мы видим, что в труде человека нам представлена не только знаковая структура средства субъектно-объектной коммуникации, но и сам труд, данный как процесс практической деятельности человека. Но мы также видим, что в мышлении человека нам представлена не только знаковая структура средства субъектно-субъектной коммуникации, но и само мышление, данное как процесс интеллектуальной деятельности человека. И еще мы видим, что "вещество мышления" есть не что иное как "отчужденное от вещества труда вещество общения". И если, например, "я-образная" (причинно-следственная) сущность у слова "плуг" и орудия труда, предназначенного для пахоты, одна, то формируем мы ее по-разному: в первом случае – отчужденной формой слова (произведенного в контексте предложения - как смысловой единицы естественного языка), то во втором случае мы формируем данную сущность непосредственно орудием труда, произведенного в процессе его изготовления.

Далее, рассуждая о природе языкового мышления, мы не можем игнорировать учение о функциональной асимметрии мозга, основанное на выводах А.А.Ухтомского. Поскольку "простая истина состоит в том, что ни измерение, ни эксперимент, ни наблюдение невозможны без соответствующей теоретической схемы" (Д.С.Котари. Цит. по кн.: Пригожин И., Стенгерс И.. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. - М.: Прогресс, 1986. - с.364.). Между тем, "простая истина" состоит в том, что во многих результатах исследований по "работе мозга", которые не могут не интересовать нас (исследования А.Р.Лурии, Дж.Т.Хаттона, Б.Ф.Сергеева и т.д.), совершенно не учитывается знаковая природа человеческого мышления, в результате чего, данные исследования сопровождаются выводами, которые как правило начинают самоотрицаться в ходе дальнейших практических, экспериментальных изысканий. Так, например, принято считать, что языковым полушарием головного мозга является именно левое полушарие, которое "отвечает" за вторую сигнальную систему, тогда как правое полушарие, ведающее "образами" действительности, "отвечает" за иррационально-эмоциональное видение мира и, следовательно, логическим объявляется полушарие левое. Мы не собираемся спорить со специалистами нейрофизиологами, поскольку в достоверности их экспериментов сомневаться не приходится. Но когда речь заходит о выводах, то не их вина, что часто эти выводы вторгаются в иную компетенцию - компетенцию языкового мышления, о котором, увы, мы еще очень мало знаем. Так, например, "обнаружилось, что больные с сенсорной афазией (то есть больные при сохранном слухе оказываются неспособными понимать слова) способны справляться со сложными интеллектуальными заданиями, если только они не включают в себя промежуточного речевого звена... Широко известен пример с больным художником, который при нарушении функций левого "языкового" полушария, изъяснялся с окружающими с помощью рисунков" (Сергеев Б.Ф.). Перечень подобных примеров можно было бы продолжать. Между тем неясно одно. Каким образом, функционально лишившись "языкового" полушария, человек не потерял способность к рациональному мышлению? Может быть язык действительно не является "веществом мышления"? И как тут быть со второй сигнальной системой, которая, как принято считать среди компетентных людей, является "монопольной областью" левого полушария? Между тем данная проблема есть прямое свидетельство несамодостаточности проводимых в области физиологии мозга исследований, особенно в тех случаях, когда эти исследования проводятся в "теоретической темноте". Можно ли описать мышление за счет простого описания такой "неравновесной" и функционально ас-имметричной материальной системы как мозг? Разумеется нет. То есть необходимо учитывать процессы уже знаковой флуктуации (воздействия) социаяьного поля на функционально-асимметричную материальную систему мозга, а знак языка - это не есть "просто" и не есть "только" его "формы", - это еще и соответствующие "Я-ОБРАЗЫ", хранимые в правом полушарии головного мозга. Другими словами, язык - это знаковая структура средства субъектно-субъектной коммуникации, а "знак" языка - это не "форма" (не только форма), а "сформированная сущность". Отсюда правое полушарие головного мозга (несправедливо забытое, когда речь заходит о языке) является таким же языковым как и левое, и с той лишь разницей, что левое полушарие отвечает за "ФОРМЫ" того или иного знака, а правое - за его "СУЩНОСТИ". Понимание этого, в свою очередь, помогает сопоставить данную функциональную асимметричность мозга с аналогичной асимметрией знака:

ЛЕВОЕ ПОЛУШАРИЕ ПРАВОЕ ПОЛУШАРИЕ

формированная - сущность

 

Как мы видим, приведенная схема вполне отвечает современным знаниям о мозге, в котором левое полушарие хранит формы языка (слова), а правое - его сущности ("я-образы"), в то время как функциональная асимметрия мозга результатирует соответствующую асимметрию знака - его "сформированную сущность". Это также подтверждается теми экспериментами, в которых обнаружено, что с нарушением функций правого полушария (образного), речь испытуемых становилась бессвязной. Другими словами, понятие "язык" подразумевает не функциональную приоритетность какого-либо из полушарий, а их функциональное единство, в котором левое полушарие ведает формированием сущностей языка, а правое - осуществлением форм языка. Причем именно такое понимание "асимметрии" языка, вытекающее из понимания характера асимметрии мозга, дает нам реальную возможность подойти вплотную к проблеме мышления, к проблеме его понятийности.

В связи с этим, в качестве примера во взглядах на мышление, можно привести и такое характерное высказывание: "Шаблонное мышление оперирует высокими вероятностями, тогда как нешаблонное - малыми вероятностями. Если в первом случае логика управляет разумом, то во втором она его обслуживает" (Гримак Л.П. Резервы человеческой психики. - М., 1987. - с.186.). И хотя нечеткость в понятийной оценке видна здесь так сказать "невооруженным взглядом", мы все же прокомментируем его. Выражение - "логика управляет разумом" явно инспирирует трактовку логики как мышления, выражение - "она его обслуживает", при допущении ее управляющей роли по отношению к разуму (при каких бы то ни было "высоких" или "малых вероятностях") провоцирует двойственное понимание логики. Соотношение же логики и мышления полностью остается "за кадром", так что, в конце концов, остается неясным, что же есть логика и что есть мышление - или это одно и то же, или это различные понятия, где логика выступает в качестве одного из "способов" мышления. В таком случае неясно, кто из них "руководит разумом", а кто выполняет роль прислуги. Если это одно и то же, то выпадает синтетический момент организации мышления и т.д. и т.п.. Другими словами, данное высказывание представляет собой логически оформленную неопределенность, которая ведет к произвольному толкованию такого черезвычайно важного и ответственного материала как человеческое мышление.

Что же есть человеческое мышление? И что есть наша логика? Каким образом формируется логический способ мышления в сознании личности, и какую роль в этом процессе играет знаковая структура нейтрального термина? Если вопрос поставлен верно, то в нем мы и должны искать ответ - необходимо лишь подобрать ключ к решению проблемы, а таким "ключем" безусловно является знаковая структура языка, а вернее тот изначальный принцип, благодаря которому становится возможной коммуникация уже на уровне средств труда и общения. То есть, говоря о двух формах коммуникации (субъектно-объектной и субъектно-субъектной), было бы непростительной ошибкой упустить, вычленить ту изначальную, "материнскую" способность всех материальных систем к коммуникации, благодаря которой, собственно, и стало возможным появление психических форм коммуникации. Было бы также ошибкой думать, что эмпатируя объекты материального мира, человек мог бы не эмпатировать в своем сознании данную изначальную форму коммуникации объекта с объектом. Но осуществляя данную форму коммуникации, данную всеобщую "связь" объектов материального мира (связь видимую, слышимую, осязаемую), другими словами, осуществляя "нормальную связь вещей" природы (холодно - желтеют листья - падает снег), человек не мог не эмпатировать, не осуществить (в силу организации своей психики) эту "связь вещей" как "я-связь-я-образов", которая уже не есть "нормальная связь вещей" природы, а есть эмпатированная "я-связь-я-образов" человека. С другой стороны, указанная "я-связь" также является сущностью нейтрального термина, которая также формируется (согласно закону формирования сущности) в средствах труда и общения. А если в первом случае "я-связь-я-образов" выглядит как "связь орудий" в процессе того или иного производства, то во втором случае, на примере естественного языка, "я-связь-я-образов" выглядит уже как "синтаксис слов" в предложении. Кроме этого необходимо помнить, что "я-связь", в силу ее творческой нейтральности, приобретает статус "себе присущности", иначе бы она не могла быть сформированной как "вещество для человека" - "вещество труда" и "вещество общения". Однако данную сущность нейтрального термина еще нельзя считать законченной, цельной сущностью. В этом легко убедиться, если мы попробуем сформировать данную сущность в процессе труда и общения, поскольку и "связь орудий" и "синтаксис слов" подразумевают то, ГДЕ, в какой ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ, ПРОТЯЖЕННОСТИ и ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТИ эта связь протекает. То есть, если мы попробуем сформировать "я-связь-я-образов", не учитывая категории ПРОСТРАНСТВА и ВРЕМЕНИ, у нас ничего не получится. Это все равно, что составить предложение из хаотического набора букв (без учета форм времени, падежных окончаний, чисел, спряжений, без определенного грамматического центра и т.д.), или сделать стул с разными ножками, неопределенного количества, причем, прежде чем их отпилить, мы их прибьем, а прежде чем остругать, покрасим... Другими словами, эмпатируя "нормальную связь вещей" в природе как "я-связь-я-образов", человек не мог не эмпатировать категории пространства и времени, в которых протекает эта "нормальная связь вещей" и без которых эта "связь" не была бы "нормальной". Но эмпатируя данные категории, человек тем самым эмпатировал сущность нейтрального термина, которая стала выглядеть как "я-связь-я-образов-в-я-времени-я-пространстве". Не нужно особой проницательности, чтобы увидеть, как формируется данная сущность в средствах труда и общения. То есть, если в процессе труда данная сущность формируется самой логикой производства (пример со стулом) - последовательностью тех или иных операций, размером и фактурой заготовок, подбором инструментов и т.д., то в процессе общения она (сущность) формируется порядком слов в предложении, их грамматическим строением или, другими словами, грамматически оформленными значениями времени и пространства в синтаксисе слов.

Кроме этого, мы должны понимать, что многие правила в естественном языке, в силу указанной Соссюром произвольности языка (о которой мы еще будем говорить), как раз и служат задаче идентификации языка, его общепринятости (в целях взаимопонимания) особенно там, где существует множество диалектов. Однако язык может быть существенно изменен (что мы видим из истории и всего многообразия национальных языков) без всякого ущерба мышлению, однако, при одном условии - как бы не изменялись языковые формы, они должны неизменно выражать не только сущность нейтрального термина ("я-связъ-я-образов-в-я-времени-я-пространстве"), но и качество данной сущности (о чем мы будем говорить несколько позже).

Далее, акцентируя сказанное, предлагаем на конкретном примере проследить, как формируется сущность нейтрального термина в случае с производством детского столика. Итак, между материалом труда (доски) и продуктом труда (столик) лежит опосредуемый нами процесс труда, средством которого является сформированная сущность нейтрального термина - "я-связь-я-образов-в-я-времени-я-пространстве". Имея в сознании (воображая) результат и эмпатируя материал (доски), мы должны "связать знаки" нашего труда (ножовка - "орудие труда - я-образ" - пиление, рубанок - "орудие труда - я-образ" - строгание и т.д.) в определенной временной последовательности и сориентировать данный процесс в пространственных измерениях. То есть, тем самым, мы соединяем материал труда с продуктом труда, формируя в процессе труда не что иное как сущность нейтрального термина -"я-связь-я-образов-в-я-времени-я-пространстве", которая выглядит в средстве нашего труда как:

- "я-образы" - орудия труда.

- "я-связь" - связь орудий труда и оответствующих операций в процессе труда.

- "я-время" - расположение данной связи в определенной продуктивно-временной последовательности (это сделано, это делаю, это будет сделано - прошедшее, настоящее, будущее время).

- "я-пространство" - ориентирование процесса труда относительно размеров (высота, длинна, ширина) деталей столика, а самого столика - относительно пространства комнаты и размеров владельца - ребенка.

Какую закономерность мы наблюдаем в результате формирования данной сущности?

- сформированная сущность нейтрального термина - будь она сформирована в средстве труда или в средстве общения - образует знаковую структуру нейтрального термина, которая, в свою очередь, является разложимой (поскольку это - сформированная сущность) на формы анализа и сущности синтеза этого процесса (труда или общения).

2 - всякий "я-образ" сущности нейтрального термина дается в "я-связи" с другими "я-образами", которые помещаются в "я-пространстве" и «я-времени» - то есть именно так, как это "дается и помещается" в природе, существующей объективно.

Отсюда, на основе выявленной сущностно-сформированной знаковой структуры нейтрального термина (в субъектно-субъектной и субъектно-объектной коммуникациях), становится возможным определение искомого принципа, формирующего аналитический и осуществляющего синтетический способы мышления:

1 - знаковая структура нейтрального термина, как в естественном языке, так и в практической деятельности, имеет одну и ту же сущность - "я-связь-я-образов-в-я-времени-я-пространстве".

2 - не смотря на различие в формах (отчужденных и не отчужденных), выражающих одну и ту же знаковую и структурную сущность нейтрального термина, они легко приводятся к единому знаменателю, так как, и в первом и во втором случаях, нейтральный термин есть не что иное как "сформированная-сущность".

3 - формированность (знаково-структурная) которого есть необходимое условие анализа мышления.

4 - сущностность (знаково-структурная) которого есть необходимое условие синтеза мышления.

В качестве наглядного комментария к сказанному, предлагаем три схемы:

1. левое полушарие правое полушарие

формированная - сущность

2. левое полушарие правое полушарие

анализ-знаков-синтеза

правое полушарие левое полушарие

синтез-знаков-анализа

3. левое полушарие правое полушарие

формы - "я-образы"

АНАЛИЗ формы связи - "я-связь" СИНТЕЗ

формы времени - "я-время"

формы пространства - "я-пространство"

Итак, что мы видим из предложенных схем? Во-первых, мы видим, что сформированная сущность нейтрального термина легко укладывается в функциональность асимметрии мозга, а во-вторых, эта сформированная сущность образует знаковую структуру, формы которой формируют анализ, а сущности осуществляют синтез. И наконец, в-третьих, мы видим, насколько естественно и зримо восходит знаковая структура нейтрального термина к искомому принципу "работы мышления", в основе которого находится единство анализа и синтеза и который можно сформулировать как "анализ знаков синтеза" с поступательным "синтезом знаков анализа". То есть нейтральный термин есть сфор-мированная сущность, которая, на базе функциональной асимметрии мозга, формирует анализ и осуществляет синтез мышления.

Следовательно, теперь мы можем расставить некоторые акценты в определении таких, интересующих нас, понятий, как мышление, логика, сознание.

Мышление есть высшая форма творческого отношения свободы (личности) к необходимости (социума), реализованная благодаря анализу формируемых сущностей и синтезу осуществляемых форм нейтрального термина, отчужденные формы которого есть язык - как средство общения и мышления. Здесь важно понять, что "каждое особенное существует лишь постольку, поскольку в его понятии содержится его противоположное" (Гегель Г.И.Ф. Соч., т.9, с.251). То есть анализ является анализом постольку, поскольку он является анализом синтеза, а синтез - синтезом анализа. Поэтому, когда мы говорим, что речь идет об "анализе формируемых сущностей", то мы подразумеваем "анализ знаков синтеза" или, анализ синтеза, осуществленный через знак.

Логика есть аналитическая часть мышления, реализованная благодаря формированию сущностей знаковой структуры нейтрального термина.

Сознание есть синтетическая часть мышления, реализованная благодаря осуществлению форм знаковой структуры нейтрального термина.

Причем в обоих случаях формы нейтрального термина являются отчужденно-понятийными.

Отсюда, возвращаясь к высказыванию Жака Адамара о том, что слова полностью отсутствуют в его уме, когда он действительно думает (с.49.), не следует забывать, что будучи математиком, Ж.Адамар вполне мог использовать в "работе своего мышления" сущность нейтрального термина "я-связь-я-образов-в-я-времени-я-пространстве", сформированную с помощью математических символов. Например: 2 + 2 = 4. Здесь количественные "я-образы" формируются числами, "я-связь" формируется знаком "плюс", указывающим на характер данной математической связи, а "я-время" и "я-пространство" – последовательностью арифметического действия, в результате которого формируется новая "множественность" - четыре. Другое дело, что математическая формированность есть формированность количественная, но никак не качественная. И к тому же остается неизвестным, что имел в виду Ж.Адамар, а вернее, что значило для него "действительно думать". То же самое относится и к высказыванию Альберта Эйнштейна, которое хотя и звучит более безапелляционно, однако происходит из той же профессиональной рефлексии. В свою очередь, замечание Н.Хомского всего более уязвимо, хотя бы потому, что в нем слишком вольно трактуется понятие "языка". Слова: "...я способен мыслить и помимо языка" (с.50.), без уточнения - "языка естественного", явно провоцируют на самое серьезное заблуждение. Так как язык - это не столько средство "для выражения мысли" (Хомский Н.), сколько "непосредственная действительность мышления", средство реализации данного процесса, без которого мысль никогда не была бы "совершена в слове" (Выготский Л.С). Это мы должны усвоить раз и навсегда, с условием понимания, что понятие "язык" шире понятия "естественный язык".

МИМЕСИС

Говоря о функциональном переходе к мимесису - как первому случаю формирования нейтрального термина в субъектно-субъектной коммуникации, нам следует еще раз остановиться на ЭРД - как продукте среднего термина. То есть элементарная рассудочная деятельность подразумевает появление в коммуникации с объектом и субъектом среднего термина, отличие которого от термина нейтрального состоит главным образом в его "заимствованности", которая, в свою очередь, не ведет к созданию новых форд свободы и необходимости и, следовательно, развивая в прогрессивном направлении эвристические возможности мозга, все же не может вырваться из "заколдованного круга" животных рефлексов, детерминирующих поведенческую деятельность. Интересный пример, иллюстрирующий использование среднего термина в среде птиц, приводит В.Варламов (Это - другой случай. Знание-сила. - 1986. - №2.): "...как ухаживает за дамой самец у беседковых птиц в Австралии? Он строит крестообразную беседку с выходами на все стороны. Стены беседки украшены цветами, камушками и раковинами. Разрисованы кистью, сделанной из листочков. А краска готовится из собственно слюны, с соком давленых ягод. Порою художник воткнет цветок в стену беседки, отойдет и после рассмотрения пересадит его на другое место: вкус - великое дело. Боковые выходы украшены голубыми плодами, дорожки красными. Один из таких плодов преподносится приближающейся даме сердца. Не для еды, конечно. Из чувств. Женщины любят красивое". Несмотря на некоторую поэтическую окраску данного текста - он типичен. Вернее, типичен пример широкого употребления животными в котактах с внешним миром среднего (заимствованного) термина. Но то, что Д.Лукач называет свидетельством возникновения сигнальной системы I (промежуточной), мы называем свидетельством образования сигнальной системы 2 (второй), зачаточность которой есть ЭРД, возникающая с появлением среднего термина, с появлением "заимствованного" языка. Итак, на чем основывался Д.Лукач, вводя промежуточную сигнальную систему? Сначала отметим, что главным образом объектом его полемики с И.П.Павловым стало следующее высказывание последнего: "Между прочим, я думал о понятиях, т.е. группировании многих конкретных предметов в одно общее представление, - приобретены ли они нами благодаря нашей словесности, нашим словам, отличающим нас от животных, или они изменяются и в конкретном мире у животных. Судя по всему, они есть и у животных. Факт, который мне это доказал, - генерализация условных раздражителей" (Павловские среды. - т.З. - с.7.). Другими словами, на вопрос - умеет ли животное обобщать? - физиолог отвечает положительно. На что, кстати, отвечает положительно и современная физиология, на основе опытов, проведенных с шимпанзе. "Советские нейроморфологи в свое время убедительно показали, что у низших и человекообразных обезьян имеются корковые поля (участки коры мозга), которые раннее считались присущими только человеку и связаны у человека с речевой и манипуляционной (практической) функциями. Эти поля особенно отчетливо выражены у антропоидов" (Горе-лов И. и Фирсов Л. Язык без слов? - Наука и жизнь, 1987. - №4.). Понимая необходимость проведения резкой грани между животными и человеком и, в то же время, отмечая явную способность животных к выработке некоторых нестандартных решений в поведенческой деятельности (решений, необъяснимых с точки зрения условных рефлек-сов), и которые Павлов трактует как способность создавать "аналог понятия" (Павловские среды. - т.З. - с.7.), Д.Лукач, в свою очередь, отрицая павловскую точку зрения, так как она свидетельствовала бы о наличии у животных пусть зачаточной, но второй сигнальной системы, вводит промежуточную сигнальную систему I. "Павлов правильно постулирует неразрывную взаимосвязь между второй сигнальной системой и мышлением в собственном, понятийном смысле как основу для всякого научного мышления. Однако он не упоминает о том, что вторая сигнальная система, язык, связана с трудом" (Д.Лукач. Своеобразие эстетического. -М.: Прогресс, 1986. - т.З. - с.13.). Отсутствие трудовой деятельности в поведенческой деятельности животных служит Д.Лукачу неопровержимым доказательством отсутствия образования в мозгу обезьяны какого бы то ни было "аналога понятия", образования второй сигнальной системы. С другой стороны, Д.Лукач признает: "Однако как бы ни были сложны и дифференцированны субъектно-объект-ные отношения в случае условных рефлексов, те явления, которые мы вкратце обрисовали как реализацию воображения в жизни, невозможно объяснить только на основании условных рефлексов" (там же, с.20.). Отсюда следует вывод: "Сущность наших замечаний. - в указании на то, что вследствие труда возникает необходимость создания новых, более сложных способов и типов реакций на действительность, ее восприятия во всей ее сложности, формирования новых способов поведения в соответствии с изменившейся ситуацией. Как известно, Павлов выявил много важных свойств языка (мышления). Но он не заметил того, что они генетически связаны с этой решающей ступенью развития человечества, и соответственно он не сумел распознать целого ряда существенных особенностей. Поскольку он не заметил столь существенного различия между человеком и животным, ему пришлось суммарно идентифицировать все рефлексы, выходящие за рамки чувственно-данного иным способом, чем это свойственно вербальным абстракциям, с простыми условными рефлексами. Мы надеемся, нам удалось доказать, что благодаря сущности труда уже в трудовом процессе должны вырабатываться рефлексы, которые все же - в противоположность ут-верждениям Павлова - не являются простыми условными рефлексами, хотя в отличие от языка они не возвышаются как абстракция над непосредственной чувственностью; в этом отношении они, подобно языку, становятся сигналами сигналов. Эти рефлексы мы предлагаем обозначать как "сигнальную систему I", чтобы отразить их промежуточное положение между условными рефлексами и языком" (там же, с.28.).

Указывая на значение выведенной им "промежуточной" сигнальной системы, Д.Лукач экстраполирует ее как "трудовую", служащую переходной ступенью от животных рефлексов ко второй сигнальной системе. Одной из важнейших категорий "промежуточной" сигнальной системы автор называет "фантазию" и, в связи с этим, приводит слова В.И.Ленина: "Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (=понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, загзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (...). Ибо и в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее ("стол" вообще) есть известный кусочек фантазии" (там же, с.20.). То есть подчеркивается универсальный характер фантазии, распространяющийся на все области человеческой деятельности, но предшествующей языку как таковому и присущей именно промежуточной сигнальной системе, в связи с чем автор ссылается также на Гелена /там же, с.19./. Интересно, что не зная о функциональной асимметрии мозга, Д. Лукач, говоря об образах воображения и фантазии, невольно имеет ввиду именно правое (образное) полушарие, которое по замыслу автора должно было бы ведать данной сигнальной системой. То есть совершенно игнорируется знаковая природа какого бы то ни было средства коммуникации. Однако, вряд ли нужно перечислять все недостатки гипотетической сигнальной системы, поэтому ограничимся лишь наиболее существенными из них:

Чтобы выработать способность к труду, мало одного лишь "моторного воображения", так как способность к труду подразумевает способность к эмпатии, а наличие эмпатии подразумевает наличие нейтрального термина, который, в свою очередь, мог быть сформирован только на предшествующей ему базе "среднего термина" - как заимст-
вованного языка животных - и ЭРД.

Данная сигнальная система оставляет за кадром формирующую выразительную функцию, поскольку автор не рассматривает знаковую природу средств труда, в которых формируются те или иные "орудийные сущности".

Промежуточная сигнальная система Д.Лукача не позволяет оценить по достоинству вывод И.П. Павлова об образовании у высокоразвитых животных (использующих в своей поведенческой деятельности заимствованный средний термин) "аналога понятия" - умения обобщать в ходе эвристических решений мозга.

Наконец, утрирован сам подход к проблеме языка и мышления, которую автор пытается решить "физиологически" (придумывая специальную сигнальную систему и, тем самым, "теоретически протезируя" мозг вопреки авторитетному мнению физиолога), тогда как данная проблема, в чем мы уже имели возможность убедиться, имеет еще и социально-
знаковый характер и решается благодаря точке зрения на человеческий мозг как "неравновесную систему", достигшую определенного психо-физиологического уровня своих структур.

Кроме этого остаются без ответа такие вопросы как:

Что стало источником возникновения способности к труду, если источником "промежуточной сигнальной системы" стал труд (как утверждает Д.Лукач)?

Каким образом архантроп "додумался" до орудия труда, если у него отсутствовал "аналог понятия"? Ведь получается, что он с помощью одних только рефлексов создал орудие труда и постоянно использовал его в своей поведенческой деятельности, прежде чем у него сформировалась промежуточная сигнальная система, не говоря уже о мышлении.
Что касается среднего термина, то данный термин, так как он "заимствован", не подразумевает необходимости мышления. Другими словами, "промежуточная" сигнальная система есть эволюционный тупик, который превращает столь решительно очерченную Д.Лукачем грань между человеком и животным в эволюционно нестираемую.

Между тем современная наука располагает более чем достаточным количеством фактических данных, говорящих об активном использовании среднего термина высокоразвитыми животными как в субъектно-субъектной, так и субъектно-объектной коммуникациях. Вот к примеру, что пишет Л.А.Файнберг: "При встречах шимпанзе обнимаются, целуются, трогают друг друга за руки... группы шимпанзе больше, чем павианы, способны варьировать свои действия, изобретать новые приемы достижения цели, в том числе с использованием орудий" (Файнберг Л.А. У истоков социогенеза. - М.: Наука, 1980. - с.43.). В свою очередь, интересным и поучительным примером различия заимствованного среднего термина от подражательных форм нейтрального термина является многолетняя история "языковых проектов" с антропоидами, авторы которых, авансированные физиологическим сходством обезьяны и человека, предпринимали и предпринимают настойчивые попытки научить животных человеческим формам коммуникации. Так в 1979 г. профессор Колумбийского университета Герберт Террейс, после трехлетних интенсивных занятий со своими "питомцами", обучаемыми языку глухонемых (поскольку к общению на естественном языке обезьяны оказались решительно неспособны), обнаружил, что самый "талантливый ученик" по кличке Ним не общается со своим учителем, а "обезьянничает", то есть заученно повторяет большинство знаков из "фразы" учителя, запоминая, какому сочетанию знаков соответствует лакомое вознаграждение. Нет необходимости перечислять все несостоявшиеся сенсации на ниве обучения животных человеческому языку, некоторые достижения среди которых легко объясняются наличием ЭРД, использующей заимствованный средний термин ("аналог понятия" и заимствованное орудие коммуникации с объектом). Здесь важно также и другое - все эти попытки есть верное свидетельство крайней ограниченности человеческих познаний в области языка и мышления. Причем, чех В.Стокол еще более категоричен в своем признании, что вся дискуссия об обучении шимпанзе "языку" лишена смысла, так как абстрактное понятие "язык" (!) практически неподдается определению.

Итак, использование заимствованного среднего термина в коммуникации животного совершенно однозначно подразумевает ЭРД, благодаря которой и достигается наивысшая для руководимого рефлексами животного пластичность в его ответах среде. Но ни коим образом не самостоятельность мышления, для которого, повторяем, необходима уже формированность нейтрального термина, расширяющего сферу жизненных интересов и созидающего новую, "не присущую природе" жизненную необходимость, требующую, в свою очередь, осмысления. Как и когда начал формироваться зачаточный нейтральный термин? Какие объективные условия способствовали созданию того, что мы называем "непосредственной действительностью мышления"? П.И. Борисковский в своей работе "Возникновение человеческого общества" пишет: "...переход от стада обезьян к человеческому обществу нельзя представлять схематически, упрощенно. (...) В стадах обезьян постепенно зарождались отдельные элементы человеческого общества. А с другой стороны, у древнейших людей, архантропов, еще долгое время переживались отдельные элементы, характерные не для людей, а для обезьян" (с.22.). "С появлением творцов олдувайской техники начинается история человеческого общества, первый этап первобытно-общинной общественно-экономической формации - эпоха первобытного стада" (там же, с.39.). Используя высказывание автора с точки зрения нашей проблематики, можно добавить, что наряду с зарождением отдельных элементов человеческого общества (демонстрирующих "зарождение новой, уже социальной жизненной необходимости), зарождались и формировались "отдельные элементы" нейтрального термина, в котором "еще долго переживались отдельные элементы, характерные не для людей, а для обезьян" - то есть элементы среднего термина. Другими словами, создание и формирование нейтрального термина есть сложный процесс, имеющий характер "скачка" лишь в миллионнолетней ретроспективе развития человеческого общества. Но именно благодаря этому "скачку" осуществился эволюционный переход от животного к человеку умелому, переход от среднего термина к термину нейтральному, переход от животных средств коммуникации к мимесису и примитивному труду.

Сначала был средний термин: так как, чтобы создать "вещество для себя" (нейтральный термин), наш предок (архантроп) должен был "взять вещество у природы" (средний термин). Но средний термин, подразумевающий ЭРД, хотя и является переходной ступенью к нейтральному термину, вовсе не подразумевает его, чему свидетельство -современные шимпанзе. Эвристические возможности мозга, основанные на "заимствованном языке" животных, также не могут реализовать самостоятельность мышления, хотя бы по той простой причине, что для этого просто еще не создано необходимости (объективно-жизненной). А чтобы ее создать, нужен нейтральный термин. Перед нами классический эволюционный узел, разрубив который, человекоподобный "некто" совершил скачек к человеку умелому (Гомо хабилису). Датируется этот "скачек" примерно 2 млн. лет тому назад, а именно - олдувайской эпохой. Причем А.Момлей (исследователь нижнего палеолита) датирует ее еще более отдаленно - от 3,5 до 4 млн. лет назад.

Итак, мы на пороге мимесиса.

В связи с указанием на причину, способствующую знаменательному выделению человека из животного мира, можно привести следующее высказывание: "А.И.Мещеряков пишет в своей книге "Слепоглухонемые дети", что весь богатейший опыт превращения слепоглухонемого ребенка в мыслящее, социальное и работающее человеческое существо экспериментально опровергает бытующую до сих пор идею о том, что "человеческая психика рождается или просыпается только вместе с усвоением языка "речи" (Горелов И. и Фирсов Л. Язык без слов? -Наука и жизнь, 1987. - №4.). Мы, в свою очередь, можем добавить, что человеческая психика приобретается генетически, а не "языково", то есть человеческая психика предшествует человеческому языку -нейтральному термину, а не наоборот. И так как нейтральность является продуктом эмпатии, то именно эмпатия есть то качество психики, благодаря которому был преодолен переход от среднего термина к термину нейтральному, от ЭРД - к мышлению. Каким образом возникло данное качество в ходе эволюции - область специальных исследований. Однако существует интересная гипотеза С.Г.Неручаева, сущность которой сводится к предположению, обоснованному фактически, что предок человека мог подвергнуться мутационным изменениям. Приведем несколько выдержек из интервью автора гипотезы журналу "Знание -сила" (Если пойти по урановому следу. - 1987. - №4.). "Многие вопросы становятся гораздо более ясными с позиции радиационно-мутаген-ной концепции развития органического мира. Очевидно, что старые виды вымирали не вследствие вытеснения их более совершенными, а прежде всего из-за непосредственного ионизирующего облучения и радиоактивного отравления. Образование же новых видов, по всей видимости, - результат мутационного процесса. (...) Естественный отбор остается весьма существенным фактором, сопровождающим и регулирующим развитие органического мира. Повышенная радиоактивность природной среды путем мутации помогала творению новых видов вне какой-либо зависимости от их целесообразности. Естественный отбор как своеобразный мощный фильтр пропускал через себя в дальнейшую жизнь оптимально построенных мутантов. (...) обнаружилось, что те самые отложения, таящие неисчислимые запасы органики, одновременно концентрируют в себе и аномально высокое количество радиоактивных веществ... Надо было искать причину этого, безусловно, неслучайного совпадения (имеется ввиду совпадение урановых отложений с периодом наиболее значительных сдвигов в органическом мире планеты). (...) Первые наземные четвероногие животные - ихтиостегиды - найдены также в ураноносных отложениях, которые накапливались в периоды всплеска на планете радиоактивности. Хвостовые плавники и конечности настоящих четвероногих, которыми впервые обзавелись эти животные, могли быть только результатом серьезных генетических изменений, очевидно, вызванных ионизирующим облучением.

Появление первых рептилий датируется пенсильванием, то есть тем временем, что и обогащенные ураном и органическим веществом осадки, которые встречаются в Северной Америке и других районах мира. Характерно, что появившиеся в это же время ящеры начали существовать как нормальные четвероногие сухопутные животные. Однако в следующую мощную эпоху уранонакопления - на границе перми и триаса - впервые в истории Земли возникают летающие организмы -птерозавры. (...) По существу, птерозавр - это обычная наземная рептилия с одним "изуродованным" пальцем, который и позволил ему передвигаться совершенно необычным способом - планируя в воздухе.

Вторая, закончившаяся более удачно попытка наземных организмов летать связана с появлением первых доисторических птиц, что, прошу заметить, происходит опять же во время проявления очередной радиоактивной эпохи. (...)

И, наконец, третья попытка - на этот раз млекопитающих животных -подняться в воздух произошла в аоценовую эпоху, к которой относятся широко распространенные ураноносные отложения. Именно в это время появляются летучие мыши, отличающиеся от обычных существовавших тогда насекомоядных животных лишь наличием "крыльев". Их роль выполняют четыре пальца передних конечностей, ставших аномально длинными, с натянутой между ними кожей. (...)

Все новые виды животных, хочу еще раз подчеркнуть, наверняка возникали сразу, без, так сказать, предварительной подготовки, и творцом их мог быть, скорее всего, только мутагенез. (...) Мои многолетние исследования доказывают, что генезис ураноносных отложений полностью укладывается в определенные закономерности, отражающие глобальные процессы общепланетарного масштаба" (Неручаев С.Г.).

Хотя приведенное здесь высказывание и является всего лишь одной из гипотез, оно позволяет понять и объяснить феномен такого изменения психических структур, которое позволило не просто осуществлять, но осуществлять эмпатируя творческую сущность нейтрального термина - "я-связь-я-образов-в-я-времени-я-пространстве".

Итак, совершенно очевидно, что первыми формами "не присущего природе" средства общения никак не могли быть условные формы "естественного языка". Прекрасным подтверждением этому является не только знаково-структурный анализ первых форм труда (средств труда), но и теоретическая-практическая невыводимость условности общения из ПОДРАЖАТЕЛЬНОСТИ труда. Другими словами, условные формы общения есть результат формирования условных форм труда, их стихийного образования в эпоху кризиса ПОДРАЖАТЕЛЬНОГО КАЧЕСТВА нейтрального термина.

Формируя в своей практической деятельности указанные выше "орудийные сущности" как "орудийные формы", первобытный человек, являясь существом коллективным, осуществлял данные формы в средстве своего общения. Каким образом он это делал, становится ясным именно на примере МИМЕСИСА, Известно, что первыми формами труда были НЕПРОИЗВОДЯЩИЕ, ПРИСВАИВАЮЩИЕ формы, заключающие в себе ЭЛЕМЕНТАРНУЮ, непосредственную причинно-следственность трудового процесса. Иначе говоря, между конечным продуктом труда и его исходным материалом не лежал производяще-опосредующий процесс труда (подразумевающий производство средств производства), по той простой причине, что ПРОДУКТ ТРУДА НЕ ПРОИЗВОДИЛСЯ, А ПРИСВАИВАЛСЯ: то есть материал труда являлся одновременно и БЕЗУСЛОВНЫМ ПРОДУКТОМ ТРУДА, который (продукт) ВОПЛОЩАЛСЯ В СВОЕМ МАТЕРИАЛЕ. Одновременно с этим, человек создавал "вещество для себя" (орудийное) из "вещества природы", ПОДРАЖАЯ этому "веществу" - связанной с ним очевидной при-чинно-следственности (причинно-следственным процессам природы в причинно-следственности своего труда) - "острое-копает-сам заострил-выкопал" или "острая кромка камня-режет-сам сколол-разрезал". То есть подражательное орудие труда как бы "замыкало" исходный материал труда и конечный продукт труда, присваивая (БЕЗУСЛОВНО) материал в виде продукта и продукт в виде материала. Например: съедобный корень как продукт присваивающего труда воплощал в себе одновременно безусловность своего исходного материала, поскольку само орудие труда ("палка-копалка") в процессе безусловно-подражательного труда "замыкало" материал и продукт в виде (присвоенном) съедобного корня. В связи с этим единственной и практически оправданной возможностью осуществления данных форм труда в формах общения была БЕЗУСЛОВНАЯ МИМЕТИЧЕСКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ (сопровождаемая эвокативной аурой, о значении которой мы еще будем говорить) сущности того или иного орудия, того или иного причинно-следственного акта - его назначения. Таким образом возникал ЗНАК миметического ("отягощенного материей") средства общения, который выглядел как "ОБРАЗ-ИМИТАЦИЯ ЭТОГО ОБРАЗА", и где той или иной "орудийной форме" (например, той же "палке копающей"), эмпатированной как ее "я-образная" сущность, соответствовала та или иная отчужденная жестово-миметическая форма общения - имитация процесса копания. Но осуществляя и формируя в "знаке" средства своего миметического общения указанные "сформированные сущности" труда, субъект не мог не осуществлять и, следовательно, формировать самую "знаковую структуру" труда (данного как процесс), то есть он осуществлял и формировал не просто "сформированные сущности" труда, а "знаки", данные в их "связи-пространстве-времени". Тем самым он формировал "знаковую структуру" своего средства общения, формировал СИНТАКСИС МИМЕСИСА, который зеркально-сущностно отражал СИНТАКСИС ТРУДА. Другими словами, подражая в формах труда природе, субъект миметический подражал этим формам в общении. Именно поэтому первую форму нейтрального термина следует называть ПОДРАЖАТЕЛЬНОЙ (или - безусловной). Можно привести множество примеров, когда миметический синтаксис демонстрирует синтаксис безусловно-присвивающих средств субъектно-объектной коммуникации, где, имитируя те или иные формы, субъект тем самым имитирует их "связь во времени и пространстве": количество, размеры, расположение, протяженность, последовательность и т.д.. Говоря проще, имитируя в средстве своего общения "сущности" своего труда, субъект имитировал также сам процесс труда в формах процесса своего общения с другим субъектом.

Указывая на то, что первой (подражательной) формой нейтрального термина в субъектно-субъектной коммуникации был мимесис, необходимо также обратить внимание на многочисленные миметические "реликты", обнаруживающие себя в той или иной форме вплоть до наших дней (об археологических и антропологических данных мы будем говорить при рассмотрении верхнепалеолитической культуры). Интересный пример описывает Д.Лукач: "На примитивной ступени своего развития человеку, чтобы вообразить себе событие или обстоятельства дела, необходимо непосредственное изображение миметического характера. Очень выразительно подобный случай описывает Макс Шмидт. Он рассказывает, что один индеец, когда его спросили о длительности поездки, "очертил рукой на небе дугу, соответствующую дневному движению солнца, а затем жестом воспроизвел сон. Этот жест был повторен столько раз, сколько дней требовалось на поездку. Точное время, в какое будет в последний день достигнута цель, он затем объяснил так: указал рукой высоту положения солнца и обозначил этим час прибытия". Значение подражания предстанет еще яснее, если вместе с Шмидтом принять, что при повторении не имелось в виду число дней поездки, а что индеец "своим жестом действительно описывал фактическую поездку в данный момент времени. Всякий раз, когда он очерчивал рукой дугу, у него перед глазами был совершенно определенный отрезок пути, и каждый жест, обозначающий сон, обязательно указывал прежде всего на вполне определенное место отдыха. Мы сами сложили число отдельных отрезков пути и отдыха и затем получили представление о числе дней. Но жестикулирующий индеец, объясняя длительность путешествия, в таком представлении не нуждался" (Лукач Д. Своеобразие эстетического. -М.: Прогресс, 1986. - т.2. -с.19.).

В свою очередь, в современном жестовом языке глухонемых также встречаются отдельные элементы, отражающие миметическое прошлое человека. Так, например, значение - падает снег - передается с помощью плавного опускания кисти руки и перебиранием пальцев. Аналог в элементах подражания демонстрируют и многие народные танцы. С другой стороны, приведенные примеры указывают на громадное различие между заимствованием и подражанием - между средним термином и термином нейтральным (то есть формировать "вещество для себя" подражая "веществу природы" мог только человек, тогда как формировать заимствуя "само вещество природы" могла и обезьяна. Во всяком случае, безусловно, актерское искусство основывается на способности эмпатировать "я-образы", "вживаться" в них, "сопереживать" им, ведь для того, чтобы доказать обратное, необходимо наблюдать хоть одно животное, изображающее "в лицах", имитирующее падающий снег, поваленное дерево, кипящий чайник и т.д.. Или - артист на сцене, изображающий повадки павиана, - так как он является субъектом эмпатирующим, - может быть спокоен в том отношении, что павиану - неэмпатирующему - никогда не придет в голову изобразить повадки артиста.).

Если на примере Макса Шмидта проанализировать, как формируется в данном конкретном случае знаковая структура мимесиса, то она будет выглядеть приблизительно так:

"Сущность" сна - формируется сложением двух ладоней вместе возле щеки и закрыванием глаз.

"Сущность" солнца - жестом, указывающим на солнце.

"Сущность" движения (солнца) - дугообразным движением руки, имитирующей движение солнца в небе.

"Сущность" пространства - множеством перечисленных "сущностей", показанным многократным повторением проделанных жестов, и указанием на изменения в местоположении солнца.

"Сущность" времени - числом, соответствующим числу дней и ночей, показанным последовательностью и протяженностью жестов в демонстрации перечисленных "сущностей", с фиксированным указанием на место конечного положения солнца.

"Сущность" связи - синтаксисом жестового текста, который, повторяем, всегда оформляется в категориях времени и пространства.

В результате мы имеем "связъ-знаков-во-времени-и-пространстве" -знаковую структуру миметического (в данном случае) средства общения, которая формируется синтаксисом жестового "текста".

ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЯЗЫК

При переходе к условным формам нейтрального термина, необходимо выяснить, каким образом могла возникнуть условность, если средства коммуникации субъекта (как с субъектом, так и с объектом) были подражательными. В качестве ответа на этот вопрос можно предположить (и имея на то серьезные основания), что формируя в процессе своего безусловно-подражательного, присваивающего труда элементарные, непосредственные причинно-следственные "механизмы" природы, человек миметический приводил тем самым в действие качественно новые причинно-следственности (уже опосредующие), которые просто не могли не заявить о себе в условиях сложившегося коллективного труда и общения. Так собиратель, рассыпавший недалеко от своего жилища семена съедобного растения, невольно задействовал причинно-следственность будущего земледелия, а охотник, длительное время сопровождавший стадо промысловых животных и оберегавший это стадо от хищников, невольно задействовал причинно-следственность будущего скотоводства. Человек оказался вовлеченным в причинно-следственную цепь событий, поскольку он ВМЕШАЛСЯ в указанные "механизмы" природы, преобразуя "вещество природы" в "вещество для себя". Данное вмешательство было стихийным, неосознанным, а его плоды, по мере их количественного накопления, не могли заявить о себе иначе, как формированием качественно новой свободы, формированием качественно новых форм жизненной необходимости. Формы труда человека миметического порождали (стихийно) формы все более опосредующие, уже не просто присваивающие, но элементарно-производящие, резко (качественно) расширяющие сферу жизненных интересов субъекта и формирующие качественно новую свободонеобходимость общественного развития. Но земледелие, скотовдство, ремесло есть яркое свидетельство осознания общественной необходимости в том же земледелии, скотоводстве, ремесле, - в особом социальном укладе, они есть результат достигнутого и пришедшего к своему расцвету СООТВЕТСТВИЯ УСЛОВНОСТИ ТРУДА И УСЛОВНОСТИ ОБЩЕНИЯ - двух основополагающих форм человеческой коммуникации. Для того, чтобы не быть голословными, посмотрим, как формируется развитая условность в средствах труда на примере земледелия.

Является ли орудие труда - "плуг" - присваивающим, то есть формирующим безусловную непосредственность трудового процесса? При ответе на этот вопрос, необходимо вспомнить, что подражательное "орудие труда" присваивало не что иное как конечный продукт труда, который, в свою очередь, воплощал в себе безусловность исходного материала труда. Другими словами, материал безусловно присваивался как продукт, а продукт присваивался в виде материала. Следовательно, если ответить на данный вопрос положительно (то есть допустить, что "плуг" является орудием присваивающим), то конечным продуктом труда земледельца будет являться не хлеб, а вспаханная земля, которая воплощала бы в себе безусловность конечного продукта и исходного материала, что, в свою очередь, есть бессмыслица. То есть "сам по себе плут", как и "сама по себе пахота", будучи вырванными из производящего контекста труда земледельца, есть не что иное как "сама по себе условность" (где условной орудийной сущности - пахоте, соответствует условная орудийная форма плуга), которые наделяются практическим значением постольку, поскольку их опосредует в процессе своего труда производитель - человек, ориентированный на конечный продукт своего труда - хлеб. Другими словами, "вспаханная земля" является ОДНИМ ИЗ УСЛОВИЙ в получении конечного продукта труда: пашут, чтобы посеять, сеют, чтобы вырастить урожай, выращивают, чтобы собрать, собирают, чтобы обмолоть, обмолачивают, чтобы смолоть и т.д.. Причем, повторяем, если мы произвольно вырвем из данного контекста труда (который опосредует человек, человек является производителем) то или иное условие получения конечного продукта труда и рассмотрим его отдельно, то увидим, что перед нами не что иное как УСЛОВНОСТЬ. Сама по себе мельница, как и сам по себе помол, есть "сама по себе условность", не обладающая самостоятельным смысловым значением, которым ее наделяет только производитель. Таким образом перед нами знак средства трудовой коммуникации, где, например, "орудийная сущность" помола формируется и, следовательно, обозначается "орудийной формой" жерновов. Знак, в котором "сущность" и обозначающая ее "форма" условны, есть УСЛОВНЫЙ ЗНАК (это аксиома) условного средства субъектно-объектной коммуникации. В свою очередь, указывая на то, что всякое орудие труда отличает такой важный элемент как специализация, важно понимать сущностную природу данного явления, поскольку специализация имеет отчетливо выраженную ЗНАКОВУЮ ПРИРОДУ, или, другими словами, без специализации орудия на той или иной производственной "сущности" трудового процесса (специализации плуга на процессе вспашки), не было бы знака средства практической коммуникации, где та или иная "орудийная форма" обозначает ту или иную "орудийную сущность" - СПЕЦИАЛИЗИРУЕТСЯ на ней.

С другой стороны, отмечая знаковую условность средства субъектно-объектной коммуникации, нельзя не отметить соответствующую ей знаковую условность в средстве общения. То есть обозначая в орудийном веществе своего труда те или иные условные сущности труда, человек, одновременно, переносил данную условность в "вещество" своего общения, так как "условная сущность" может быть обозначена только "условной формой". Другими словами, знак естественного языка условен вовсе не потому, что условна его лингвистическая форма, но, в первую очередь, потому, что УСЛОВНА его ЗНАКОВАЯ СУЩНОСТЬ - "я-образ" этого знака. В результате знак естественного языка, как и знак условного средства труда, не несет самостоятельного смыслового значения и наделяется таковым только в контексте предложения, опосредованного человеком в процессе общения и ориентированного человеком в этом процессе на его конечный продукт - мысль. Таким образом, на смену знаку миметического средства общения ("образ-имитация этого образа"), где "сущность-форма" безусловны, пришел знак условного средства общения ("образ-слово"), где "сущность-форма" условны - тем самым было достигнуто сущностное соответствие двух знаковых качеств двух коммуникаций (труда и общения). Указывая же на закономерный характер данного соответствия, мы формулируем его как ЗАКОН СООТВЕТСТВИЯ (качественного) двух форм человеческой коммуникации, благодаря которому, в конечном счете, и достигается соответствие форм свободы формам необходимости.

Однако, каким образом формируется знаковая структура условного нейтрального термина на примере форм труда и общения, если взять хотя бы то же земледелие и предложение о земледелии?

Если мы рассмотрим процесс труда, опосредованного производителем и результатом которого становится конечный продукт труда - хлеб, то увидим, что контекст земледелия в этом случае подразумевает:

- наличие "орудийных сущностей" ("я-образов") пахоты, посева, покоса, обмолота, помола и т.д..

- наличие "орудийных форм" (обозначающих данные "орудийные сущности" - "я-образы") плуга, сеялки, серпа, молотилки, жерновов и т.д..

3 - наличие СИНТАКСИСА труда, подразумевающего связь данных знаков труда в производящем контексте труда и указывающего на место, протяженность, продолжительность, последовательность, размеры и завершенность его форм. То есть земледелец не может пахать в одном месте, а сеять в другом, не может сначала обмолачивать урожай, а затем его собирать, не может в одно и то же время года сажать и убирать хлеб и т.д..

4 - и, в конечном счете, наличие знаковой структуры средств своего труда, где "связь-знаков-во-времени-и-пространстве" осуществляется и формируется опосредователем этих средств в процессе получения конечного продукта.

Если же мы рассмотрим такое, к примеру, предложение: "Героический труд земледельца заслуживает уважения", - то легко установим соответствующую знаково-структурную функциональность.

Первое, на что мы должны обратить свое внимание, - это то, что каждый "образ" в этом предложении является не чем иным как "условным образом" - "условной сущностью", условно обозначаемой в знаке естественного языка лингвистической формой. То есть понятия: геро-ический - герой, труд, земледелец, заслуживает - заслуга, уважение - не могут быть переданы (обозначены) миметически, поскольку мимесис подразумевает формирование непосредственно данных, подражательных форм субъектно-объектной коммуникации, тогда как указанные понятия могут быть усвоены только в контексте предложений - в процессе опосредования ("производства") этих условных понятий другими условными понятиями. Например: герой - это человек, совершивший благородный и незаурядный поступок. Причем каждое слово в данном предложении также нуждается в соответствующем контекстном прочтении. Говоря проще, если для человека миметической эпохи, осуществляющего "я-образно", "палка" была "копалкой" (элементарная причинно-следственность, которой он подражал в своей коммуникации с объектом), то для человека условной эпохи "палка" уже являлась УСЛОВИЕМ (условным материалом) для изготовления орудий труда, предметов домашней утвари, строительства жилища и т.д. (опосредующая, условная причинно-следственность производящего труда). То есть человек миметической эпохи осуществлял качественно ИНАЧЕ, чем осуществляет человек эпохи условности нейтрального термина.

Во-вторых, мы видим, что синтаксис в данном предложении также формируется с учетом пространственно-временных форм грамматики и интонации (в зависимости от того, пишем мы или говорим). Например:

1 - грамматическим и, следовательно, пространственным центром предложения являются подлежащее и сказуемое - "труд заслуживает", которые выражаются существительным единственного числа и глаголом настоящего времени. Б свою очередь, падеж (именительный) существительного и его "лицо" (3-е) контролируют окончание глагола (помимо временной его формы), тем самым контролируя синтаксис - связь слов в предложении.

- определение "героический", помимо того, что оно выражается качественным прилагательным, указывает на принадлежность данного качества (положительного) пространственно-грамматическому центру - подлежащему. Синтаксис здесь выражается согласованием (в роде, числе, падеже).

- дополнение "земледельца", выраженное существительным в родительном падеже единственного числа, несет пояснительное значение, которое конкретизирует более широкое понятие труда, а указывают на это - его место в предложении (второстепенное) и форма окончания.

- дополнение "уважения" также выражено существительным в родительном падеже, которое своим местом в предложении и своим окончанием указывает на принадлежность к сказуемому.

- точка в конце предложения свидетельствует о его смысловой завершенности (другими словами, данный пунктуационный знак свидетельствует о том, что процесс интеллектуального производства понятия завершен во времени и пространстве, а конечным продуктом этого процесса - трактуемого как мышление - является конкретезированная мысль

о труде земледельца).

Что мы имеем в результате? Б результате мы имеем все ту же знаковую структуру нейтрального термина - "связь-знаков-во-времени-и-пространстве", где условные сущности формируются (обозначаются) условными формами слова и где их «связь-во-времени-и-пространстве" выражается через грамматически и интонационно оформленный синтаксис "естественного языка". Лишите данное предложение компонентов времени и пространства (закрепленных в правилах языка), и вы лишитесь порядка слов в предложении, их места, связи и т.д., то есть всего того, без чего неосуществим ни смысловой текст общения, ни производящий контекст труда. Однако необходимо учитывать и то, что фактор условности форм общения породил необходимость в установлении специальных, фиксирующих языковую формированность правилах, так как всякая условность должна быть общепринятой. Поэтому важно различать структурные законы условного средства общения, то есть законы, отвечающие за сохранение знаковой структуры языка при наличии определенного многообразия языковых форм, от правил, ведающих ОБЩЕПРИНЯТОСТЫЮ исторически сложившихся национальных языковых групп, поскольку первые являются присущими нейтральному термину вообще (следовательно присущими всем языкам), а вторые - присущими только УСЛОВНЫМ ФОРМАМ нейтрального термина (рожденными этой условностью) и, следовательно, присущими только тем или иным языкам той или иной нации в частности.

Далее, указывая на процесс осуществления нового качества условности нейтрального термина в формах средства общения, мы должны особое внимание уделить ВЫРАЗИТЕЛЬНОЙ И ПОЗНАВАТЕЛЬНОЙ функциям - как двум основополагающим функциям высокоорганизованной материи, ориентирующей формы своей свободы на формы своей необходимости. Мы должны также учитывать, что с возникновением нового качества эмпатии в психике осуществляющего и формирующего субъекта, данные функции приобретают, соответственно, качественно новое значение, поскольку формируются теперь "творческие, не присущие природе" сущности и поскольку "творческие, не присущие природе" формы образуют новые формы необходимости, требующей соответствующее, "не присущее природе" новое качество ее познания.

Если мы проследим развитие данных функций вплоть до наших дней, то обнаружим, что их эволюционный путь есть путь САМООПРЕДЕЛЕНИЯ в две внешне самостоятельные области деятельности человеческого социума - науку и искусство. Б то же время мы должны понимать, что процесс самоопределения - это процесс, который свидетельствует о функциональной важности этих областей человеческой деятельности, но ни коим образом не об их изолированности по отношению друг к другу. Другими словами, сущность указанных категорий (выражения и познания) раскрывается именно в их функциональном синтезе, где первая (в лице искусства) выражает предмет познания, а вторая (в лице науки) познает предмет выражения. Здесь важно понимать, что речь не идет о некоем синкретизме искусства и науки, но речь идет в первую очередь о функциональном синтезе эстетического и познавательного, истоки которого уходят глубоко в историческое прошлое первобытного сознания, в его повседневную обыденность, расцвеченную на рубеже цивилизации магическими представлениями и чувственными переживаниями. Искусство и наука есть порождение современного социума, но их истоки следует искать именно среди реликтов обыденного сознания, в той функциональной данности, благодаря которой человечество овладело современными способами выражения и познания, овладело современным языком и соответствующим ему мышлением. С другой стороны, нельзя придерживаться и другой крайности во взглядах на природу эстетического, сущность которой характеризуется следующим высказыванием: "Искусство сделало свое дело. Требовать от него рецептов, способов достижения цели бессмысленно и неправомерно. Мы подчеркиваем, эмоции, называемые искусством, служат не для усвоения истин, не для приобретения знаний (что характерно для восприятия плодов научного труда), а именно для постановки вопросов и согласования ранее имевшегося в прогностических представлениях с вновь воспринятым. Б этом заключается самая общая функция эмоций. Благодаря ей искусство не обучает, а воспитывает. Искусство сказывается на мировоззрение, а мировоззрение на практической деятельности человека, как сказываются и другие средства воспитания и самовоспитания... Эмоции могут служить стимулом для непосредственной практической деятельности. Они воплощают, оживляют идеал в сознании зрителя, создают тот подъем и избыток сил, которые требуют немедленных действий". Автором цитируемого высказывания является человек, достаточно известный в научном мире, чтобы к его мнению прислушивались. Но в данном случае авторство не должно нас интересовать, так как мысли, изложенные здесь, принадлежат огромному большинству людей и являют собой досадный стереотип, в котором за научной фразеологией скрывается полное невежество в области эстетического. Б результате - эмоции именуются искусством (хотя речь идет об ауре эстетического), а такой известный факт, как то, что "искусство сказывается на мировоззрение" аксиоматизируется его функцией воспитательности. Заявление, что "искусство сделало свое дело" явно провоцирует читателя на отношение к эстетическому, как к чему-то гносеологически исчерпанному, а то, что искусство "служит не для усвоения истин, не для приобретения знаний" (что характерно для восприятия плодов научного труда) есть заявление, за внешней бесспорностью которого невозможно рассмотреть действительного положения вещей. Разумеется, роман писателя и трактат ученого являются производными реализации двух функций: выразительной и познавательной. Но вот вопрос - Что есть действительность мысли? Действительность мысли есть язык. Что есть язык? Язык есть средство общения. Что есть средство общения? Средство общения есть сформированная сущность - знаковая структура нейтрального термина. Что формирует данную сущность? Совершенно очевидно, что в процессе формообразования неизбежно участие функции выразительной. То есть, грубо говоря, ученый никогда не написал бы свой трактат, если бы писатель не написал свой роман. Образно говоря, ученый мыслит той "действительностью", которую формирует эстет. Б свою очередь, эстет выражает ту действительность (предмет познания), которую познает ученый. Отсюда выражение "искусство сделало свое дело" не просто провоцирует на отношение к эстетическому, как к чему-то второстепенному в сфере гносеологии, оно изобличает себя в зародыше - если все формы выражения исчерпаны, следовательно, и предметность познания исчерпала себя. Другими словами, если "искусство сделало свое дело", то и наука "сделала свое дело", хотя ясно, что вопрос - А какое все таки дело сделало искусство? - для автора остается открытым.

Далее, обсуждая выразительную функцию эстетического и отмечая то, что данная функция становится собственно эстетической с момента возникновения в психике субъекта творческого качества эмпатии, мы испытываем определенную необходимость в освещении отдельных мест в области эстетического выражения, так как именно данная область становится в последнее время объектом пристального внимания науки психологии и так как не всегда выводы психологов отличаются должной компетенцией. Происходит же это по следующим причинам: во-первых, слишком очевидна функциональная связь (особенно для психологов) особенностей человеческой психики с особенностями самого эстетического - как области целеполагающего социума - и трактуемая как "социальное разрешение бессознательного" (Выготский Л.С. Психология искусства. - М.: Педагогика, 1987. - 344 с.); во-вторых, исходя из распространенной профессиональной рефлексии, "во главу угла" ставилась не сущность, а внешняя способность эстетического (его аура) вызывать эмоции, "именуемые искусством". Вот, что пишет по этому поводу Выготский Л.С: "Всякое произведение искусства естественно рассматривается психологом, как система раздражителей, сознательно и преднамеренно организованных с таким расчетом, чтобы вызвать эстетическую реакцию" (там же, с. 27.). То есть мы видим, что проникнув в психическую природу эстетического выражения, психолог по сути так же далек от понимания его сущности, как далек физиолог мозга от понимания тех функциональных моментов, которые реализуют процесс языкового мышления. В связи со сказанным, Выготский Л.С. ссылается на слова Христиансена (с. 47.) и Теодора Мейера заметивших, что "главное в музыке - это не слышное, в пластическом искусстве - невидимое и неосязаемое", так как "целью изображения в искусстве является не чувственный образ объекта, но безобразное впечатление предмета". Данные высказывания представляют собой прекрасный объект для дискуссий на тему сущности эстетического, поскольку не смотря на внешнюю парадоксальность и явное стремление выдать "ауру" эстетического за его сущность, становится понятным, откуда у авторов проистекает сама возможность оперировать столь парадоксальными заявлениями. Разумеется, выдавать за "главное в музыке не слышное" -это все равно что выдавать "эмоции за искусство" (крик за пение). Однако, посмотрим, что субъективно является главным для художника в процессе его творчества и что является главным для зрителя, созерцающего представленную на его суд картину. Может быть зрителя (как и художника) интересует мельница на картине Рафаэля - конкретная мельница, на конкретном холме, принадлежавшая конкретному хозяину, нарисованная в лучах рассветного солнца такого-то утра такого-то года? Или может быть, зрителя прежде всего интересуют переживания автора? Разумеется, для ответа на этот вопрос нужно обладать глубоким самоанализом и тонкой рефлексией, однако совершенно очевидно и ответ напрашивается сам собой, что главным для художника и зрителя в картине является не сам изображаемый предает и не его образ - мысленное представление, а сама изобразительная форма, само изобразительное решение поставленной перед художником творческой задачи, которое, благодаря эмпатии, облекается в соответствующую ауру сопереживания. Отсюда Мейер совершенно прав, когда говорит, что главным в искусстве "является не чувственный образ объекта", но его утверждение, что этим главным становится "безобразное впечатление предмета" звучит по меньшей мере голословно.

Далее необходимо отметить, что вышеуказанные примеры игнорируют такие важные аспекты в определении сущности эстетического как то, что является для искусства ПРЕДМЕТОМ выражения (особенно в тех случаях, когда формы эстетического "внемирны" или "сюжетны"), в каких случаях эстетическое использует "сюжет", а в каких "внемирность" и, наконец, какую роль играет эстетическое в процессе формирования "знаковой действительности" языка и мышления? Другими словами, эмоции не могут "именоваться искусством", а цели и задачи эстетического совершенно неадекватны современным представлениям о его роли в социогенезе человеческого общества и поскольку эстетическое отношение к действительности (социальный статус которого и есть искусство) лежит у истоков всякого знакового отчуждения, благодаря которому и возникает сформированное эстетически "вещество", способное стать "веществом общения и мышления". То есть ответ на вопрос, что является "главным в искусстве", имеет для нас первостепенное значение, так как приближает нас к одной из самых сокровенных тайн происхождения человеческих форм коммуникации.

В качестве одного из грандиознейших примеров формирования нового знакового качества в структуре нейтрального термина, предлагаем особое внимание уделить анималистическому этапу эстетического, поскольку именно данный этап являет собой прекрасный, "пещерно-документированный" образец зарождения и развития условных форм выражения и, вместе с тем, условности средства общения и мышления. В связи с этим мы хотим выразить благодарность автору книги "Происхождение изобразительного искусства" А.Д.Столяру (Москва: Искусство, 1985.), в которой мы обнаружили не только богатейший фактический материал по палеолитическому искусству, но и встретили блистательный анализ изобразительных форм указанного периода. Так, на стр. 270-271 автор пишет: "Глубоко показательно полное отсутствие следов творчества у австралоантропов и архантропов на громадном, длительностью более 1,5 млн. лет, отрезке антропогенеза - вплоть до ашеля. Тем самым обозначается зияющий разрыв между "искусством животных" и искусством человека... Только устойчивые формы олдувайских орудий содержат в себе некоторые "эстетические претензии". Почва для будущего искусства образовывалась на заключительной фазе антропогенеза "натуральным творчеством" палеоантропов (ашель-мустье). "Натуральная пантомима" - это высшая разновидность "теоретического" материального общения неандертальцев - имела стихийно-имитационную основу, воспроизводя охоту. Но это "подражание" было не инстинктивно-биологическим, а социально-производственным продуктом общественной истории". Здесь совершенно очевидно, что А.Д.Столяр подразумевает под "натуральной пантомимой" то, что мы называем "мимесисом", и, учитывая языковую природу мимесиса как средства общения и мышления, мы не можем не согласиться с автором в том, что данное "подражание" являлось социально-производственным продуктом общественной истории. Так же важно отметить, что А.Д.Столяр указывает на Олдувай как эпоху, содержащую в себе "эстетические претензии". Этот момент черезвычайно значим для учета ситуации, когда только что зародившееся подражательное (непроизводящее, присваивающее) качество в средстве субъектно-объектной коммуникации потребовало собственного выражения в тех зачаточно-эстетических формах (о примерах таких форм мы еще будем говорить), которые послужили знаковой основой для формирования первого самостоятельно-подражательного средства общения - мимесиса. Что касается анималистического искусства, свидетельствующего об интенсивном формировании условности нейтрального термина, то здесь автор предельно категоричен: "Заря ориньяка не открывает нам зарождения сюжетного творчества. Ледниковая художественная летопись... дает повествование без начала. И отсутствуют в такой хронике древнейшего творчества не первые страницы, а целые исторические главы, объемом в тысячелетия человеческой жизнедеятельности... Если техническое освоение линейного контура можно отнести к цепи веков пред-ориньякской фазы, то абстрактная условность и далеко зашедшая смысловая обобщенность этих символов заставляют предполагать начало изобразительных действий в нижнем палеолите - по крайней мере в его финале. Все это неизбежно направляет поиски родников первотворчест-ва к эпохе мустье... Предпочву этого развития следует искать в неандертальской среде мустьерской эпохи. Другого выбора археологическое прошлое человечества не оставляет" (с. 122.)... В археологическом наследстве европейских неандертальцев совершенно несомненно наличие ряда знаков, переданных изобразительными средствами" (1 - камень из Ла Ферраси с "чашечными углублениями", гравировки на кости из прямых параллельных нарезок - погребение №1 Ла Ферраси, гравировка из углообразных фигур на кости оленя; "Кроме плоскостных знаков в мустье известны более многочисленные... объемные символы -каменные "знаки" и особенно серии "шаров" - см. стр. 124-125.). Данная цитата важна для понимания истоков условности анималистического искусства, поскольку данное искусство является творчеством сапиенса - человека, овладевающего условностью нейтрального термина, условностью естественной речи и мышления, тогда как реальный переходный процесс от натурально-подражательного творчества к формам качественно иным оставался как бы в тени генезиса эстетического. Б свою очередь, совершенно очевидно, что данный качественный переход к иным изобразительным формам и, одновременно с этим, к иному уровню общения и мышления был подготовлен в более ранний период - период "натурального творчества и натуральной пантомимы". А то, что нижнепалеолитическое творчество носило именно "натуральный" характер и то, что именно в финале этого периода начинают зарождаться отдельные элементы будущей условности, убедительно подтверждается теми археологическими находками, которые исследует А.Д.Столяр и которым в настоящее время пока не придается должное значение. Однако вот что пишет по этому поводу сам автор: "Отношение специальной литературы к ним (изобразительным знакам мустье) отличается некоторой двойственностью -порой они упоминаются в общих сводках, но обычно дешифруются достаточно поверхностно, не воспринимаются как нечто существенное и не рассматриваются в их совокупности" (с. 124.). Между тем "в художественном арсенале позднейших европейских палеоантропов (то есть именно тех по антропологическим данным "непрогрессивных" неандертальцев, которых никак нельзя наделять творческой исключительностью) уже был весь основной арсенал средств, достаточных для создания любого простейшего изображения" (с. 136.). И А.Д.Столяр показывает это на достаточном количестве археологических фактов. Почему же от других исследователей "ускользнула" столь важная область эстетической деятельности человека умелого? Ответ на этот вопрос черезвычайно прост - творческая деятельность неандертальца носила "натуральный характер"; с точки зрения современного условно-языкового человека -несущественный, неразличимый "за натурой". "Отягощение духа материей" сказывалось прежде всего в том, что человек эпохи мустье создавал "эстетическое вещество" из "вещества природы" путем ПОДРАЖАНИЯ ему в самом что ни на есть "натуральном" смысле. Так, убив на охоте мамонта (археологически документированный случай - стойбище Торраль-ба, Испания, площадка №1), охотники нижнего палеолита "выполнили черезвычайно трудоемкую, критическую для возможностей ашельского коллектива работу. Ее цель заключалась в доставке на стойбище не мяса как такового, а, по возможности, самого убитого животного б его наиболее представительном виде. В итоге в лагере оказалась левая половина туши, вероятно, вместе со всей шкурой. Такой "полуслон" был помещен на специальной площадке в естественном для животного положении. Воспринимался он уже совсем отлично от того, как это было в Олдувае 1-2 - не как запас пищи (предшествующей "выборкой" мяса правой стороны эта функция была исчерпана), а нечто особенное, не предназначенное для потребления. Никакие работы по его расчленению больше не производились... Таким образом, налицо сохранение "половины слона" не по практическим, а символическим, наделенным особым смыслом соображениям, исключавшим из ашельского рациона сотни килограммов мяса одной из добытых особей. Неприкосновенно, подобно монументальному памятнику, высилась такая монументальная фигура в центре стойбища, кормильцем которого был в первую очередь именно этот вид животного" (с. 168.). Рассматривая данный пример, могут возразить, что он свидетельствует о формировании магических представлений в сознании неандертальца. Однако подобное возражение является скорее лишним доказательством органичного единства выразительной и познавательной функций, еще не дифференцированных в сознании жителей первосоциума. Другими словами, магическое как продукт психики эмпатирующего субъекта являлось областью первобытного целепо-лагания, выступающего в зачаточном социуме в неразрывном и синкретичном единстве с областью эстетического выражения (предмет выражения становился предметом познания), В свою очередь, наличие магических представлений у неандертальца, даже если исключить археологические находки, свидетельствующие об элементах явного творчества в его жизнедеятельности, неопровержимо доказывают, что житель ашеля и мустье был эмпатирующим и, следовательно, творческим.

Далее, приведенный пример указывает на такой важный аспект, с точки зрения истоков и генезиса эстетического, как появление в эпоху ашеля "натурального макета", который, наряду с другими выразительными формами ("раны", "макароны", "кресты", "шары") в их нижнепалеолитических вариантах (например: "макароны" как первые подражания "гриффидам" пещерного медведя), свидетельствует, во-первых, о явно миметическом, "натуральном" уровне эстетического выражения, а во-вторых, красноречиво говорит о генетической предрасположенности этих форм в сторону все более проявляющейся условности. Несомненной заслугой А.Д.Столяра являются также его выводы, касающиеся функциональной взаимосвязи выразительных средств четвертичного периода не только с детерминирующим их качество технологическим уровнем развития общества, но и явного влияния творческих форм анималистического искусства на процесс становления качественно новых форм общения и мышления. А ведь автор не ставит перед собой проблем языкознания и мышления (во всяком случае в данной работе), и те не менее его выводы, основанные на историческом и диалектическом анализе проблем эстетики, позволяют ему совершить несомненный шаг вперед, в сравнении с современными взглядами на эстетическое. Однако, прежде чем перейти непосредственно к выводам, предлагаем вашему вниманию схему древнейшей генеалогии искусства, в свою очередь, предлагаемую А.Д. Столяром:

 

"Натуральное творчество"   эпизодическое экс-         ранний и средний

                                                понирование значи-       (?) ашель

                                                тельной части туши

                                               ("продольное сечение")

                                               экспонирование сим-       поздний ашель

                                               волических частей

                                               зверя - головы,

                                              конечностей, шкуры

                                              ("поперечное сечение")

                                              создание особых хра-       мустье

                                              нилищ натуральных

                                              символов определенного

                                              вида ("медвежьи пещеры"

                                              и др.)

«Натуральный макет»        прообраз "натурального

                                              макета" (использование

                                              естественной фигурной

                                              основы)

                                              "натуральный макет" с

                                               основой собранной из

                                               камней (?)

 

                                               "натуральный макет" с       переход к верх-

                                               грубо намеченной леп-     нему палеолиту

                                               ной основой и выделен-    (?)

                                               ной шеей

                                               "натуральный макет" с        начало верхнего

                                               глиняной основой,              палеолита (шатель-

                                               обобщенно передающей    перрон ?)

                                               всю безголовую фигуру

Генезис искусственных      полнообъемная обобщен-

изобразительных форм     ная глиняная скульпту-

                                               ра в натуральных раз-

                                               мерах (опирающаяся на

                                               стену)

                                               обобщенно моделирован-

                                               ный профильный глиняный

                                               барельеф (как бы напо-

                                               ловину ушедшая в землю

                                               скульптура)

                                               огрубленно схематичес-       ранний ориньяк

                                               кий профильно-контурный

                                               рисунок на глине

                                               профильный рисунок с

                                               уточненным контуром

                                               (краска и гравировка)

Начало верхнепалео-         профильный рисунок с         средний ориньяк и

литического творче-          детализированным кон-      позднее

ства                                       туром, несущим начала

                                              художественной стили-

                                              зации и затем насыща-

                                              емый внутренними де-

                                              талями

Приведенную здесь схему можно прокомментировать словами автора: "... экспонирование и сохранение символических частей многих особей одного вида в особых местах (тех же "медвежьих пещерах") по самой сути представляло выделение одного вида животных из всей живой природы. Такое вычленение исключительного элемента, сочетающееся с определением его общих примет, составляло простейшую "абстракцию отождествления" или, иначе, "обобщающую абстракцию", создающую предпосылки для образования понятия (Горский, 1961. - с. 24.). Неандертальцами оно выполнялось сугубо материально: вещественно, физически осязаемо, с помощью элементарно-изобразительных действий. Трудно представить наиболее гиперболически социальное, чем это "абстрагирование в натуре", при котором логический результат оказывался лишь конечным итогом множества коллективных актов неисчислимого ряда поколений. И, понятно, что этим начальным звеном изобразительного труда отображался только конкретный сюжет, но не законченно-обобщенный образ зверя... Целые тысячелетия проходили под знаком освоения элементарных навыков абстрагирования... И то же, по-видимому, имело место в антропогенезе... При этом одиночные попытки как-то прийти к обобщенному символу с помощью обычных "натуральных" средств (вспомните о "зрительном объекте" в "сейфе" камеры 3 Драхенлоха - см. с. 145.) были обречены на неудачу как тупиковые" (А.Д.Столяр, с. 259.). И далее: "Сменившая "макет" глиняная скульптура свидетельствует об окончательном отвлечении от натуральной конкретности. Она ограничивает обязательные признаки кристализирующегося видового образа только суммарным объемом и природными размерами. Очень вероятно, что эта лепка отмечает начало овладения законченно понятийными формулами, олицетворявшими определенного зверя вообще (с. 260.). "Монтеспанский медведь" еще несет в себе немало черт той буквальности, которой в полной мере обладает только натура (конкретно-сюжетный характер атрибутов, подчиненность точным природным размерам и т.п.). Вместе с тем он обозначает важнейший рубеж во всем генезисе искусства - переломную точку в трансформации изобразительной деятельности... Таким образом, завершая собой эмбриональные этапы генезиса анималистического творчества, совершенствующаяся лепка создавала нечто большее, чем только подсобную основу. Медленно, но неуклонно она приобретала все большую самостоятельность, "ибо, меняясь в чем-либо, границы свои переступая, всякая вещь прекращает быть тем, чем она была раньше" (Лукреций Кар). Рождалось новое - полнообъемная скульптура из глины" (с. 210.)... Главное для будущего формообразования заключалось в том, что при эпизодическом приеме "прислонения" лепки (к стене) - переходном по характеру и не составлявшем завершенного и самостоятельного решения - крылся исток особой изобразительной ветви, ведущей в конечном счете к рельефным воплощениям. Перенос тяжести лепки на боковую плоскость открыл техническую возможность уплощения изображения (фриз из трех "кошек" галереи Кастере-Годена)... Одновременно создаются и интеллектуальные предпосылки для становления барельефа - обогащенное творческим опытом сознание, наблюдающее эволюционное уплощение изображений, уже опознавало сюжет даже при утрате части реального объема" (с. 213.). "Завершилась она (монументальная полнообъемная лепка) обобщенным глиняным барельефом, выступающим над плоской поверхностью (например: лепные барельефные бизоны в пещере Тюк д"Одубер)... интересы экономии общественно-творческого труда (...) также вели к пропорциональному уменьшению длины и высоты изображения, все более воспринимаемого двухмерным (с. 214)... Эволюционное уплощение, при котором остаточная объемность переставала быть неотъемлемым качеством образа, завершило генезис элементарных форм в анимализме неоантропа. Его конечные результаты выражались в том, что основную изобразительную функцию перенимал на себя внешний контур, глубоко и четко прочерченный линией на глине... От лепного барельефа к схематическому профильно-контурному рисунку пальцем по глине - таков логический финал генетического убывания вещественности символа (наглядный пример: заготовка для третьего барельефного бизона в пещере Тюк д"Одубер. - с. 216.)... В итоге в предориньякской монументальной изобразительной деятельности, охватывающей отрезок палеолитической истории по крайней мере в 200 000 лет, выделяются две фундаментальные ступени:

А) "натуральный период" (ашелъ и мустье), когда впервые утвердилась практика анималистического символизма, использовавшего в качестве своих средств характерные части туши зверя;

Б) "глиняный период" (по признаку основного материала творчества в переходной фазе от мустье к верхнему палеолиту) генезиса элементарных изобразительных форм.

Эти пласты соединяются динамичной промежуточной ступенью - звеном "натурального макета". Его подвижная по своей сути составная модель запечатлела всю диалектику перехода от естественной к искусственной форме" (с. 220.).

Трудно переоценить значение данного вывода, поскольку он не только отражает "всю диалектику (качественного) перехода от естественной (подражательной) к искусственной (условной) форме", но и создает условия для исторически обобщающей оценки той качественно новой ситуации, которая сложилась на рубеже нижнего и верхнего палеолита. Вот что пишет по этому поводу А.Д.Столяр: "Скорее всего в шательперроне (около 35000 - 30000 лет тому назад), на этом перевальном этапе сапиентизации, изобразительный труд все более отдалялся от обычной физической активности, становился особенно специфичным не только по своим теперь уже творческим приемам, но и по все более глубокой образной насыщенности и отвлеченности его результатов. Постепенно он превращался в подлинное "духовное производство" (с. 226.). И далее, уже касаясь значения выразительных форм эстетического в процессе формирования средства субъектно-субъектной коммуникации: "... роль индустрии в начальном производстве идей оказывается такой же основополагающей и авангардной, как и во всем материальном развитии палеолита. Однако выведение интеллекта Гомо сапиенс и его идеологии в развернутом виде "напрямую" из одной орудийной деятельности невозможно, ибо непосредственный эффект воздействия индустрии на формирование отвлеченных элементов в сознании исчерпывался прежде всего предметом обобщения - производством орудия. Это русло не обеспечивало понятийное обобщение объектов природы, составляющих ведущую цель присваивающего труда, так как тема зверя в нем не была непосредственно представлена" (с. 264.)...

"Конечно, именно охота создавала все необходимые предпосылки для конечного обобщения ее предмета мыслью. Но сама она не давала для этого необходимого способа материализации обобщения. Поэтому ее конечная кристаллизация осуществлялась специфической коллективной активностью - отпочковавшимися от охоты особыми ("бесполезными") разрядами действий... В натуральных пантомимах типа Базуа и Монтеспана "материальное общение" засвидетельствовано в классических, но уже специализированных вариантах (передача "палеолитической смене" незыблемых законов коллективного производства). Важнейшей составляющей древнейших синкретичных пантомим являлась интересующая нас простейшая изобразительная деятельность". Так автор, на основе исторического анализа археологического материала по палеолитическому искусству, приходит к выводу, который, не смотря на терминологические различия, абсолютно точно воспроизводит картину качественных изменений в структуре нейтрального термина на фоне качественных изменений в формогенезе эстетического и, более того, показывает детерминированную природу форм средства общения от того, что он называет "теоретическими формами общественной практики".

"Подобная творческая активность была особой, исторически возникшей разновидностью труда - трудом "теоритическим"... В нем все более глубокое отвлечение и обобщение были включены в само изобразительное действие, олицетворяясь в материально достоверном результате. На этой принципиальной основе, создавшей символически условные модели и вводившей в программу мозга отвечающие им собирательные образы, ранним неоантропом было закончено производство сначала анималистических, а затем и антропоморфных понятий (с. 266)... в связи с наблюдаемым способом образования первых понятий возникает предположение о роли древнейшего предметно-образного обобщения как одной из решающих предпосылок прогресса членораздельной речи... Априорные суждения о том, что "в начале было слово" и только слово, исключают из поля зрения особую роль "теоретических" форм общественной практики; они создают иллюзию, что единственным руслом генезиса абстракции с самого начала была только возникающая членораздельная речь. Тем самым база подъема интеллекта совершенно искусственно отрывается от все более дифференцирующейся материальной активности" (с. 267.). Так, демонстрируя нам впечатляющую картину революционного скачка в генезисе эстетического на границе мустье и ориньяка, делая важные и совершенно необходимые выводы относительно невоспроизводимости членораздельной речи непосредственно из сферы человеческого труда и указывая на роль изобразительного творчества в процессе формирования современного средства общения и общественного сознания, А.Д. Столяр тем не менее не сумел избежать некоторых, весьма существенных (но и закономерных - поскольку проблематика средств коммуникации не была рассмотрена должным образом, а в своих суждениях он опирался на некоторые слишком общие замечания психологов и лингвистов) неточностей. В чем заключаются эти неточности, мы расскажем в замечаниях к цитируемому материалу, тогда как в данный момент важно отметить еще несколько высказываний: "... последующий анализ представил в свете новых фактов верхнепалеолитическое искусство как качественно новую, закономерную ступень исключительно древней изобразительной деятельности... Культурная наследственность (между палеоантропом и неоантропом) документируется: а) существованием в начале верхнего палеолита памятников типа "медвежьих пещер" (Шамбахерхеле, Бетерника, Вайнбергхеле) и продолжением рожденных ими традиций в дальнейшем (вплоть до топографической привязки художественных ансамблей к глубине пещер); б/ эволюцией "натурального макета" и пережиточными последствиями этой практики (часто на верхнепалеолитических рисунках изображалась "вторая" - макетная - шкура); в) бытованием у неоантропа некоторых "охотничьих знаков", возникших в мустье; г) использование им же технических средств, которые были освоены неандертальцами; д) продолжением в верхнем палеолите института пещерных инициаций, постепенно перерастающих форму "натуральной пантомимы" и становящихся все более условными. Но все эти генетические связи никак не лишают искусство Гомо сапиенс характера исключительно резкого прогрессивного сдвига, свидетельствующего об известном опережении творческой деятельностью темпов эволюции индустрии (!), в ряде отношений остававшейся традиционной (комментарий: качественно новые элементы в знаке средства субъектно-объектной - практической - коммуникации могут быть реализованы только через соответствие данного нового уровня уровню в средстве коммуникации с субъектом - закон качественного соответствия двух форм коммуникации. То есть традиционность индустрии объясняется зачаточностью условного средства коммуникации с субъектом, но одновременно с этим его расцвет во второй половине верхнего палеолита положил начало осмыслению и развитию "нетрадиционно-условных" элементов в практической деятельности человека.). Создается впечатление, что в ту пору в индустрии преобладало количественное нарастание опыта, а ведущей линией качественной трансформации, ее основным звеном оказалась сфера сознания, обретавшего социальную мощь (комментарий: впечатление закономерное, но обманчивое, поскольку это было не просто "количественное нарастание опыта", а такое количественное состояние опыта, которое уже содержит в себе элементы нового качества условности, "требует" перехода в данное качество, что, в свою очередь, может быть реализовано только через выражение данного качества в эстетических Формах и осуществление данного качества в формах условного средства общения - в естественном языке, как инструменте осуществления нового знакового качества и познания новой общественно исторической необходимости). При учете всех этих моментов и оценке верхнепалеолитического искусства как фундаментального исторического показателя оно определенно свидетельствует в пользу реальности "второго скачка" в становлении человека, подтверждая положение, выдвинутое в 30-е годы советскими археологами (Борисковский,1932. - с. 28, 29; 1935 б.-с. 6, 7, 13, 22, 36 и др.) и антропологами (Рогинский Я.Я., 1936, 1938; Юзефович, 1939.) и до сих пор являющееся предметом незатухающих дискуссий" (с. 271.)... И наконец: "Подводя общие итоги исследования, надо еще раз подчеркнуть, что изобразительная деятельность палеолита оказывается важнейшим моментом сапиентизаши на базе всей огромной предшествующей эволюции сознания (с. 273.)... Творчество палеолита создавало в своих недрах исключительные по значимости духовные ценности, а не просто механически выражало вовне уже готовые продукты сознания, "Мастерская сознания" - таково достаточно точное определение его исходной исторической миссии... Все сказанное позволяет увидеть в четвертичной изобразительной деятельности могучий рывок становления Гомо сапиенс - один из тех исторических факторов, которые пока еще распознаются наукой с большими трудностями и поэтому не дают полного объяснения социального аспекта антропогенеза" (с. 274.).

Теперь, когда мы более или менее осветили как нам кажется основные, наиболее важные мысли автора "Происхождения изобразительного искусства", на наш взгляд следует отметить и некоторые замечания по предложенному тексту. Так, во-первых, необходимо уточнить, что неандерталец - это безусловно субъект эмпатирующий, применительно к которому термин "теоретическая работа" не совсем приемлем. Почему? Дело в том, что данное понятие слишком абстрактно и, при известных обстоятельствах, его можно распространить и на низших человекоподобных, наделенных элементарной рассудочной деятельностью и умеющих формировать "аналог понятия" - средний термин в процессе субъектно-субъектной и субъектно-объектной коммуникации. Иначе говоря, тот же шимпанзе может действовать "на основании хорошо развитого у него обобщения" (Л.А.Фирсов. И.П.Павлов и экспериментальная приматология. -Ленинград: Наука, 1982. - С. 65.). То есть шимпанзе также может совершать "теоретическую работу", которая уже не есть собственно условный рефлекс, а есть ЭРД, основанная на формировании среднего термина в его коммуникации с объектом и субъектом - как "непосредственной действительности" элементарной рассудочной деятельности ("Выделенная И.П.Павловым новая разновидность временных связей... в гораздо большей степени служит основанием для формирования второй сигнальной системы действительности, чем обычные или сигнальные условные рефлексы - Э.А.Асратян. Очерки. - 1977. - С. 207.). То есть совершенно необходимо ясно и четко представлять, что в лице палеоантропа мы имеем уже не "аналог понятия" (простое умение обобщать в ходе эвристических решений мозга - средний термин), а "само понятие" (умение эмпатировать и формировать "я-образные" сущности в процессе коммуникации и мышления - подражательно-миметический язык - нейтральный термин). Иначе говоря, то, что А.Д.Столяр называет "теоретической работой", мы называем миметическим, "отягощенным материей" мышлением, "непосредственной действительностью" которого и является мимесис - "прототворческий" язык - как средство общения неандертальца. В свою очередь то, что автор называет "натуральной пантомимой" есть не что иное как мимесис, сформированный благодаря выразительной функции и осуществленный в актах общения около 2 млн. лет тому назад, расцветший в период ашеля и мустье и достигший своего качественного предела к финалу мустье - в предориньяке. Именно такая постановка вопроса позволяет связать воедино выразительную и познавательную функции в процессе эволюции языка и мышления, функции, которые в современной нам действительности самоопределились в искусство и науку. Именно такая постановка вопроса дает разумное объяснение магическому, не только как продукту эмпатии ("божественной орудийности"), но и как древнейшему воплощению познания палеоантропа, познания, также "отягощенного материей" как и древнейшего, синкретичного ему эстетического выражения, познания, бывшего магическим по той простой причине, что оно не могло еще быть иным. Далее важно указать на такую деталь - всякого рода замечания, касающиеся мышления, способного развиваться помимо языка (на которые ссылается А.Д.Столяр на с. 267), продиктованы или спровоцированны как раз такой нечеткой постановкой вопроса, когда язык подменяется "натуральной пантомимой", а мышление - "теоретической работой", когда средство общения применительно к неандертальцу явно игнорируется и положение не спасает даже указание на то, что "человеческое мышление намного древнее членораздельной речи" (Общее языкознание. Под ред. Б.А.Серебренникова. - М., 1970. - С. 30, 36 и др.), так как за этим стоит все то же стремление противопоставить язык и мышление. Мышление не может быть не языковым! Поскольку язык - это "вещество", тот уникальный "отчужденный материал", которым мыслят! Другое дело, что язык как понятие шире понятия "естественный язык". В остальном же предложенный вашему вниманию материал заслуживает самой высокой оценки, так как он содержит в себе целый ряд черезвычайно значимых выводов и положений, революционных по своей сущности и основанных на добротном фактическом материале.

Итак мы выяснили, что выразительные формы нижнего и верхнего палеолита качественно отличались друг от друга:

- ашель и мустье - "натуральное творчество".

- верхний палеолит - условное анималистическое искусство.

Отличались также и языковые формы данных палеолитических эпох:

- нижний палеолит - мимесис.

2 - верхний палеолит - рождение условного средства общения - членораздельной речи.

Отличались к тому же и антропологические типы людей:

- ашель и мустье - палеоантроп (неандерталец).

- верхний палеолит - неоантроп (кроманьонец).

Данная, совершенно однозначная и красноречивая расстановка свидетельствует в пользу того предположения, что указанный рубеж между двумя эпохами можно назвать революционным по форме и знаково-качест-венным по содержанию, поскольку во всех трех случаях мы имеем но-новые качества: эстетических форм, форм языка и, следовательно, мышления, и, наконец, самого человека.

Нет необходимости повторяться и снова рисовать функциональную картину эволюции всех этих взаимозависимых переходных форм, так как на данном этапе мы должны выяснить еще несколько моментов, касающихся пещерной живописи. А именно - какие изменения претерпела анималистическая живопись со времени своего возникновения и вплоть до шедевров Альтамиры, Фурно-дю-Дьябля, Рок де Сера и т.д., и как можно охарактеризовать эти изменения? А так же, каким образом прогрессировала возникшая условность в сюжетных, внемирных и собственно знаковых направлениях эстетического формообразования?

Нам известно, что раннеориньякский рисунок отличает:

- совершенная изолированность фигуры (она как бы вырвана из пространственного контекста действительности, из ее временных компонентов и характеристик).

- рисунок ограничен предельно скупым контуром.

- изображение строго профильное.

- отсутствие деталей внутри контура.

- животное лишено индивидуальных черт, его изображение обобщенно-стилизованное (но эта стилизация происходит не от стремления символизировать животное, а от генетической примитивности начальных форм).

- контур фигур как правило замкнутый.

- неполнота в изображении некоторых фигур (предположительно происходит от неполноты лепных основ "натурального макета").

- изображение выполнялось видимо сразу же "начисто" и по памяти.

- рисунки выполнялись либо пальцем по глине, либо красной, желтой или черной линией по скале (буквально несколькими штрихами - до 6-8 отдельных движений).

Данная характеристика предложена А.Д.Столяром (с. 113-115.). И, наконец, при переходе к мадлену мы видим:

1 - оживление фигуры зверя внутренними деталями с помощью дифференцирующихся линий.

2 - переход к изображению четырех конечностей, начинающийся с "удвоения" каждой из ног предшествующей фигуры, что в дальнейшем приводит в монументальном цикле к канонической передаче движения (илл. 160, илл. 202.), переходящего в "летящий галоп".

3 - вызревание простейших композиционных решений - в одной полосе изображается "пара", а затем и группа профильных фигур животных одного вида, обычно ориентированных в одном направлении.

4 - введение цветного тона, зарождение и развитие "фрески" (фрески пещеры Фон-де-Гом, полихромные изображения пещеры Ляско и т.д.).

5 - изображение естественно многообразного положения ног профильной фигуры и иногда передача ее (чаще всего головы) в некотором ракурсе, завершающаяся в отдельных случаях созданием динамичных композиций, в известной мере отражающих перспективную глубину (бизоны в нефе пещеры Ляско).

- освоение единичных разнофигурных анималистических композиций, иногда дополняемых как сюжетными, так и знаковыми антропоморфными элементами, а также в редких случаях обозначение земной поверхности, причем изображение, до этого вырванное из его природного окружения (иначе говоря, из пространственно-временных характеристик), как бы возвращалось в естественную среду (то есть наряду с освоением условно-знаковых решений в эстетическом идет интенсивное освоение уже структурных решений, свидетельствующих об одновременном формировании условной знаковой структуры нейтрального термина - условия образования которой будут подробно оговорены вдальнейшем).

- наконец, на границе с охотничьим мезолитом и позднее формируются зачатки специфической (профильно-полосовой или, иначе, фронтальной) перспективной композиции (группа бегущих фигур - композиция, выполненная красной краской, в пещере Валь дель Чарко дель Агва Амарга), свидетельствующей о существенном подъеме пространственного
мышления.

- после рыбы уже в мадленское время в анималистическую тематику иногда входят одиночные изображения растений (грот Трилобит в Арсисюр-Кюр, Гурдан, Истюриц, Мас д"Азиль и др.).

"Процесс художественного обогащения творчества" описан на основе характеристики А.Д.Столяра (с. 227).

То есть мы видим, что на протяжении верхнего палеолита идет интенсивное перспективно-художественное и, следовательно, знаково-структурное обогащение анималистической сюжетной живописи, предметом выражения которой являлся окружающий охотника и рыболова животный мир, который, в свою очередь, и составлял для человека предмет жизненной необходимости №1, обеспечивающей необходимость человеческого существования. Промысловое животное - главный "действующий персонаж" почти всех анималистических произведений верхнепалеолитического художника, для которого данный "персонаж" был не только источником творческого вдохновения, но и, что самое важное, источником жизни. Животное (за некоторым исключением), давшее название собственно анималистической живописи, было для неоантропа не только предметом его выражения, но и предметом его магического познания, давшего начало первым магическим ритуалам и действам, синкретично переплетавшимся с эстетическими представлениями. Другими словами, предметом выражения и предметом познания является не что иное как предмет жизненной необходимости, которая не только требует познания данного предмета в тех или иных языковых формах мышления, но и нуждается в наличии этих форм, требующих, в свою очередь, выражения. Налицо фундаментальное значение выразительной функции эстетического, формирующего ту "вещественность", которая способна стать "веществом мышления", ориентирующего человека на его общественно-историческую необходимость, которую еще нужно познать.

Следующей, весьма существенной деталью анималистической живописи является то, "что уже на ориньякской ступени все три линии - сюжетная (Хорнос де ля Пенья, Белькэр и др.), знаковая (Ла Ферраси и др.) и зачаточно-орнаментальная (Фогельгерд, Истюриц, Виллендорф) - уже обнаруживают себя во вполне отчетливо различимых проявлениях" (А.Д. Столяр. - С. 104.). Все это говорит о том, что уже "не отягощенная материей" творческая деятельность Гомо сапиенс, образовала своего рода качественно новый росток условности, филогенез которой пошел по нескольким очевидным направлениям:

- "сюжетное" искусство, ярким примером которого стала анималистическая живопись и предметом выражения которого является в целом актуальная предметность окружающей действительности. Ее главный признак - реализм в изображении действительности.

2 - "внемирное" искусство, ярким примером которого является орнаментика и музыка (первые музыкальные инструменты датируются именно эпохой верхнего палеолита: ударные, щипковые и духовые), предметом выражения которых является внутренний мир человека, его отношение к объективному миру - исключая звукоподражание, относящееся к сюжетно-звуковому эстетическому. Главный признак и отличительная черта "внемирных" форм эстетического - их ирреальность в изображении и звуковоспроизведении, оторванность (внешняя) от действительности, поскольку предметом их выражения, повторяем, является не внешний мир, а внутренний мир человека - его отношение к внешнему миру, данному нам в ощущениях.

3 - и, наконец, "знаковое искусство", которое, собственно, уже нельзя называть искусством, поскольку практиковалось данное направление уже не в целях выражения предмета познания, а в целях осуществления предмета выражения, а именно в тех целях, в которых практикуем мы знаковую действительность нашего мышления - то есть в целях познания, которое е эпоху верхнего палеолита не могло не быть магическим. Однако, о данном направлении мы еще будем говорить в дальнейшем.

Здесь необходимо также избегать распространенной и элементарной ошибки - не следует путать условность эстетического с его внемирно-стью, так как первая есть знаковое качество, а вторая - одна из противоположностей эстетического единства ("внемирности" и "сюжета"), выступающая, наряду с первой, как средство отмены старого знакового качества и, одновременно, как средство достижения нового (знакового качества). Необходимо также помнить, что внемирность, как и сюжет, присутствует на всех уровнях развития выразительных форм и, следовательно, мы знаем пока два вида внемирности: миметическую - "отягощенную материей" и внемирность эпохи условности. Подобное положение неплохо просматривается на конкретных примерах: 1 - например: композиция из черепа и трех длинных костей молодых особей пещерного медведя в малом каменном ящике камеры 3 пещеры Драхенлох безусловно содержит внемирный характер "натурального" палеолитического творчества. То есть расположение костей и черепа медвежонка (внутрь черепа медвежонка продета целая бедренная кость, а в основании черепа, с обеих его сторон лежали в одинаковом, продольном относительно его оси положении две правые большие берцовые кости - см. у А.Д.Столяра. - С. 145.) выдает внемирность - так как данная композиция совершенно лишена практической целесообразности, но подчеркивает "целесообразность духовную". Отсюда, в свою очередь, следует, что данная внемирность также "отягощалась материей", то есть предмет познания (магического по своему характеру) выражался с помощью "вещества" этого же предмета. К этому можно добавить, что при общении неандертальцев подобная "вещественность" фигурировала в подражании данным "объектам выражения и осуществления" (повадкам того же пещерного медведя, собственным скрадывающим зверя охотничьим приемам, с большим числом наглядно-имитационных примеров, жестов, звуков и т.д.), что, в свою очередь, значительно тормозило возможности их "наглядно-образного" мышления. Однако лишь в мустье возникла общественно-историческая необходимость в качественно новом (условном) средстве общения, так как предметность человеческого познания (благодаря появлению первых элементов условности в коммуникации субъекта с объектом) стала качественно изменяться, уже не удовлетворяясь подражательно-миметическими формами мышления. 2 - внемирность и сюжет эпохи условности совершенно (качественно) отличаются от внемирности и сюжета эпохи подражательности и главным образом тем, что предмет познания уже выражался не с помощью "вещества" этого же предмета, а с помощью изображения данного "вещества" данного предмета. Причем в этом случае "вещество" предмета как бы обуславливалось "изображением" (контуром, рисунком) предмета, в следствие чего "вещественность" исчезала, а "изображение" предмета оставалось. То есть человек (Гомо сапиенс) впервые получил уникальную возможность исключить из сферы своего выражения и, разумеется, общения "вещественность" предмета познания, создавая знак, в котором этот предмет изображался бы или обозначался условно. И в этом мы можем убедиться на конкретном примере: на с. 100 книги А.Д.Столяра приводятся столбики из рисунков, воспроизводящих процесс стилизации и схематизации изображений голов лошади и оленя в верхнепалеолитическом творчестве малых форм, а также на с. 101 и 249 приводятся примеры сюжетных, орнаментальных и знаковых решений антропоморфного (женского) образа. По сути многие из них уже содержат элементы, удивительно напоминающие клинопись Шумера или иероглифику Древнего Египта, но, разумеется, письменность могла возникнуть только на основе достаточно развитых естественно-речевых навыков и социально-экономических отношений.

Далее, несколько забегая вперед, коснемся принципа нейтрализации внемирности и сюжета эстетического, поскольку данный принцип имеет для нас решающее значение для понимания того, что собственно представляет собой знаковое направление, потенциально тяготеющее к знаку языка, цель которого - осуществление предмета выражения.

- сюжетная живопись - знакова по сущности, но по форме - в ней наиболее ярко преобладает тенденция к реализму изображаемого, что весьма важно, поскольку именно данная форма является доминантой условного эстетического в процессе выражения предмета познания.

2 - орнаментика - знакова по сущности, но по форме - в ней наиболее зримо представлена внемирность в изображении предмета познания, что также весьма важно, поскольку именно данная форма выступает в качестве своего рода дестабилизатора сюжетных форм верхнепалеолитической живописи в так называемом знаковом направлении, сообщая им знаковую природу средства коммуникации.

3 - и, наконец, собственно знаковое направление - яркий пример нейтрализации внемирности и сюжета эстетического в символической условности обозначающего (недаром это направление удивительно напоминает нам древнюю письменность), которое словно демонстрирует знак условного средства общения - "образ-условное обозначение" этого образа или - "образ-слово". То есть перед нами начинает вырисовываться уникальный процесс нейтрализации внемирности и сюжета (о котором мы еще будем говорить в дальнейшем) эстетического в так называемом знаково-осуществляющем направлении, продуктом которого становится не что иное как качественно новый знак средства осуществления предмета выражения и, следовательно, средства общения. По сути, зная функциональность и закономерную природу настоящего процесса нейтрализации, мы можем всегда определить по качественному уровню внемир-ных и сюжетных форм искомое знаковое качество средства общения, если таковое еще не сформировано на рубеже грядущих кординальных изменений в формах языка и мышления.

С другой стороны, рассуждая о визуальных формах эстетического, мы не можем обойти вниманием его аккустические формы, хотя здесь возникает такая трудность, как крайний дефицит фактического материала, говорящего о времени и истоках возникновения соответствующих внемирно-сюжетных форм звукового искусства (поскольку таким фактическим материалом является не только инструмент, но и его звучание, недошедшее до нас по известным причинам в его первозданном виде в отличие от произведений наскальной живописи). Мы видим, что внемир-ность и сюжет эстетического нейтрализуются в конечном счете в знаково-осуществляющем направлении, поставляющем отчужденно-знаковое "вещество", способное служить "веществом" общения и мышления. Но если сюжетный рисунок и рисунок орнаментальный дают нам представление о природе их нейтрализации в некоем подобии палеолитической "письменности" (языка "изображаемого"), то язык устный (естественная речь), хотя и долженствующий (то есть неизбежно существующий в период освоения условного знака общения), тем не менее не воспроизводится из указанных анималистических примеров непосредственно, наглядно-эволюционно. Между тем совершенно очевидно, что именно искусство акустическое является тем недостающим звеном, благодаря которому мы можем получить искомую цепь эволюции звука от простого звукоподражания (артикуляция или использование подручных акустических средств) - сюжетного по своей природе, до такого внемирного направления эстетического как музыка. Другими словами, если дестабилизатором в изобразительном искусстве верхнего палеолита была орнаментика, то таким же дестабилизатором в звуковом искусстве данного периода времени являлась музыка. Вот здесь-то и сказывается отсутствие нужного фактического материала, которое одновременно некоторым образом компенсируется совершенно однозначным решением настоящей проблемы. То есть археологические данные свидетельствуют об эволюции изобразительного искусства, но те же археологические данные "умалчивают" об эволюции искусства акустического, хотя одно то, что именно каменным веком датируются все основные виды инструментов (ударные - костяные колотушки, молотки, шумящие наборные браслеты, сделанные из кости, дерева или натянутого куска кожи; струнные - щипковые, прототипом которых была тетива лука; духовые - из полого дерева или кости с боковыми отверстиями) - является весомым подтверждением именно такой постановки вопроса. Именно верхний палеолит стал эпохой не только возникновения и расцвета анималистической живописи, но и временем зарождения музыкальных форм эстетического. Что мы знаем о звуковом искусстве верхнего палеолита, и каким образом осуществлялся принцип нейтрализации сюжетно-внемирных форм этого искусства в знаково-осуществляющем направлении? - можно только предполагать. Однако вывод напрашивается сам собой - данное направление могло выглядеть только как знаково-артикуляционное, речетативное, а затем и речевое направление. Разумеется, мы еще будем более подробно говорить о принципе нейтрализации внемирно-сюжетных форм эстетического, тогда как на данный момент необходимо прежде всего уяснить всю глубину взаимосвязи визуально-акустических форм искусства, различие между которыми пролегает главным образом в органах чувств человека, тогда как эволюция этих форм определяется все тем же законом их качественного соответствия.

Далее, указывая на внемирный характер музыкальных форм эстетического, можно процитировать несколько характерных замечаний, касающихся именно этой особенности музыки.

Т.Георгиадес: "Однако эта музыка (речь идет об игре на авлосе в 12-й пифийской оде Пиндара), то есть игра на авлосе, была не самим по себе выражением эмоций, а их воспроизведением сообразно требованиям искусства. Стоны сестры Медузы - Евриалы (...) произвели столь сильное впечатление на богиню Афину, что она не могла не увековечить их. Она почувствовала потребность облечь свое впечатление в определенную объективную форму. Это впечатление страдания, проявляющегося в потрясающих, душераздирающих стонах, было представлено, изображено (...) посредством, или, лучше сказать, в виде мелодии авлоса. Стон превратился в искусство (...), в мастерство, в игру на авлосе, в музыку. Пиндар различает собственно страдание и духовное созерцание страдания. Первое - выражение эмоций как таковое - есть человеческое, признак жизни, сама жизнь. Второе же - то, что посредством искусства придает страданию объективный образ" (цит. по кн.: Д.Лу-кач. Своеобразие эстетического. - Т. 4. - М.: Прогресс, 1987. -С. 6.).

Аристотель: "Ритм и мелодия содержат в себе более всего приближающиеся к действительности отображения гнева и кротости, мужества и воздержанности и всех противоположных им свойств, а также прочих нравственных качеств" (Аристотель. Соч. в 4-х томах. - Т. 4. - М., 1984. - С. 636-637.). Разумеется значение ритма и мелодии представляется совсем иным, поскольку ритм возник из фона, сопровождающего и, следовательно, оттеняющего мелодию солирующего инструмента, составляющую, в свою очередь, центральную фигуру музыкальной композиции. Здесь важно другое - подчеркивается предмет выражения музыки - внутренний духовный мир человека.

Шопенгауэр: "Музыка, следовательно, в противоположность другим искусствам, вовсе не отпечаток идей, а отпечаток самой воли" (Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. - Т. 1. - М., 1900. - С. 266.).

Лукач Д.: "При этом мы исходим из той точки зрения, повсеместно господствовавшей уже в Древней Греции, что объект музыкального отражения есть внутренний мир человека, его эмоциональная жизнь" (Своеобразие эстетического, с. 13.).

Следует упомянуть также о формалистических взглядах в теории музыки, в принципе отрицающих функциональную связь в системе "объект эмоционального воздействия - духовный мир - музыка", как это делает, например, Эдуард Ганслик: "Всякий из нас в детском возрасте вероятно наслаждался игрою меняющихся цветов и фигур калейдоскопа... Такой калейдоскоп, только на неизмеримо высшей, идеальной ступени, представляет собой музыка... Разница главным образом та, что этот звуковой калейдоскоп составляет непосредственное влияние творческого духа, тогда как калейдоскоп видимый не более как остроумная механическая игрушка" (Ганслик Э. 0 музыкально-прекрасном. - М., 1895. -С. 13.). Увы, на какую "неизмеримо высшую, идеальную ступень" не поставь "игрушку", она все равно останется "игрушкой" в руках не слишком разборчивого в аналогиях автора. Б свою очередь, полемизируя с Гансликом и ему подобными, Д.Лукач указывает, что "необходимо отметить связанность каждого эмоционального акта с вызывающим его внешним миром" ( Д.Лукач, с. 14.), что, в свою очередь, странно было бы не отметить. То есть он возвращает нас к системе "объект-эмоции-музыка". Таким образом вопрос о сущности музыки приобретает свои принципиально-материалистические контуры и заключается в том, что музыка выражает "внутренний мир человека, его эмоциональную жизнь", которая не может не откликаться на окружающую ее объективную действительность. Разве раздраженный композитор сможет скрыть это раздражение в своем произведении, или обрадованный чем-то автор - скрыть свою радость и торжество? Некоторая же обособленность музыки от других (сюжетных) направлений эстетического имеет чисто внешний, формальный характер, так как и музыка, и живопись, и поэзия, и художественный кинематограф выражают не что иное как предмет познания. Но если в случае с сюжетной живописью предметом познания является окружающая нас объективная действительность (и человек как объект познания), то в случае с музыкой предметом познания становится отношение человека к окружающей его объективной действительности (и в том числе отношение к себе самому). Другими словами, музыка, выражая наше отношение (и вместе с тем наш духовный мир) к тому, что для других искусств является предметом выражения, тем самым превращает данное отношение в предмет своего выражения. То есть и объект и отношение к этому объекту есть предметы выражения, а различие между ними и провело ту формальную границу, которая пролегла между сюжетными и внемирными направлениями эстетического. И, следовательно, музыка есть внемирное искусство (согласно нашему определению вне-мирности).

Далее, возвращаясь к двум формам звукового эстетического в эпоху мимесиса, мы не можем обойти вниманием такие его подражательные формы как "соло" и "фон".

"Соло" - звучание объекта, находящегося в данный отрезок времени в центре внимания слушающего (не следует путать с объектом звучания).

"Фон" - звуковое сопровождение "соло", которое (сопровождение) носит не конкретный (сюжетный) характер, а "подчеркнуто-оттеняющий" - эмоциональный характер.

Отсюда следует, что "соло" (подражательно-сюжетное) выражает объект звучания, в то время как "фон" (подражателъно-внемирный) выражает отношение к объекту звучания. Поэтому мы вправе выдвинуть следующие положения:

- "соло" есть такая форма реализации сюжета подражательно-звукового эстетического, из которой впоследствии могла развиться уже условно-сюжетная форма - речетативно-песенное решение.

- "фон" есть такая форма реализации внемирности подражательно-звукового эстетического, из которой впоследствии могла развиться уже условно-внемирная форма - музыкальное решение.

Но для того, чтобы музыка могла развиться из фона - по своей природе ритмичного, фон должен был образовать синтетическое единство с соло - по своей природе мелодичному. А для этого, в свою очередь, был необходим прежде всего качественный переход к качественно новым (уже условным) формам выражения как объекта познания, так и отношения к нему.

Этот переход - от подражательности к условности выразительных форм - мы наблюдаем именно в эпоху верхнего палеолита (что полностью хронологически совпадает с возникновением условности форм анималистической живописи). Именно здесь приходит на помощь археология, предоставившая нам необходимый материал по данному вопросу. Так нахождение трубчатых костей с боковыми (клапанными) отверстиями, датируемых верхним палеолитом, значительно проясняет картину качественного генезиса акустического искусства. Во-первых, звук, который производился не артикуляционным аппаратом человека, а духовым инструментом, совершил подлинную революцию, так как этот звук уже не мог быть подражательным, а мог быть только условным (поскольку, выражаясь языком живописи, звуковая мелодия уже не была непосредственно "изображена в натуральном макете" человеческого голоса - как естественного инструмента по "изображению звука", а была опосредована посторонним "веществом природы", преобразованным в "вещество для человека" - инструмент музыкальный, духовой). А, во-вторых, мы становимся свидетелями того, как мелодия - элемент, принадлежавший "сюжетному соло", благодаря духовому инструменту "волшебным" образом переносится в ритмическую сферу "внемирного фона". На наших глазах рождается музыка - с момента человеческого наития, подсказавшего ему идею замены собственной артикуляции "артикуляцией" духового инструмента.

Однако учитывая опыт нейтрализации сюжетных и внемирных форм анималистической живописи в знаково-осуществляющем направлении, или, говоря проще, учитывая созидающую язык природу данной нейтрализации различных (противоположных) форм эстетического, мы вправе искать третье - знаково-осуществляющее - направление акустического искусства (в отличие от анималистических форм наскальной живописи полностью скрытое от нас завесой времени). Б силу того, что "соло" и "фон" являются первыми, зачаточно-подражательными формами звукового искусства, соответствующего миметическому периоду в истории человечества, а песня и музыка есть формы условные, соответствующие условному периоду в средствах общения и мышления, мы можем заключить (опять же проводя аналогию с качественными изменениями, приведшими к расцвету анималистической живописи верхнего палеолита), что данные качественно-знаковые изменения - поскольку все выражаемое эстетически имеет знаковую природу - безусловно есть, одновременно, качественно знаковые изменения в формах их нейтрализации - формах знаково-осуществляющих. Иначе говоря, "соло", тяготеющее к ритмическим звуковым построениям, и "фон", тяготеющий к мелодии, не только синтезировали в себе качественно новые условные формы песни и музыки, но и, будучи формами "условно-сюжетными" и "условно-внемирными", нейтрализовали в себе не что иное как знаково-осуществляющую (но уже акустическую) "естественно-языковую" систему, в которой объединились (как снятые противоречия) фонетическая природа "соло" и ритмико-слоговая природа "фона" - как вербальные обозначения структурно оформленного (интонационно) предмета выражения. Другими словами, язык - это нейтральное состояние двух противоположных "внемирно-сюжетных" направлений эстетического, которое (состояние), будучи знаково и структурно оформленным, становится не только средством общения, но и средством осуществления предмета выражения - средством познания и мышления. Разумеется, эта тема еще будет развиваться в следующей главе, тогда как в данный момент необходимо понять, что дает нам подобный подход к проблеме формирования и генезиса нейтрального термина. Данный подход является на наш взгляд единственно реальной возможностью понять то, что нельзя назвать "механизмом", что не выводится непосредственно из психофизиологического "устройства" человека (примером бесплодности данного подхода к проблеме языка и мышления является современный уровень познания этой проблемы), но выводится, в свою очередь, из самой диалектики нейтрального термина, обеспеченного высшей нервной деятельностью осуществляющего эмпатически и выражающего эстетически человека.

Глава 3

"Культурная революция" верхнепалеолитического человека преподнесла нам серьезный урок в плане более глубокого осмысления тех формообразующих процессов, которые происходят в сфере эстетического и подготавливаются всем ходом социально-экономического развития. Одновременно с этим необходимо помнить, что "культурная революция" верхнего палеолита есть одна из составляющих "верхнепалеолитическую революцию", заключившую в себе три великих знамения своего времени: созревание качества условности в формах труда, формах эстетического и формах общения. В наиболее общих чертах мы познакомились с основными составляющими генезиса нейтрального термина и указали на закономерную зависимость этих составляющих в системе - "труд-общение; выражение-познание". Мы выяснили, что знаковое качество, достигнутое в средствах субъектно-объектной коммуникации, переносится в средство общения благодаря выразительной функции эстетического, являющегося, в свою очередь, своеобразным показателем тех качественных перемен, которые произошли в процессе исторического взаимодействия субъекта и объекта. Первые стихийные формы практической условности, количественное накопление которых не могло не привести к качественному, революционному взрыву в средстве субъектно-субъектной коммуникации, проросли в эстетическом (растворенном в эвокативной "ауре" мимесиса, в его магических танцах и действах, в его "натуральном творчестве" - "медвежьи пещеры" Вильдкирхли, Драхенлох и т.д.), которое как бы "стряхнуло с себя" материю, освободилось от натуры, перейдя к условности ее изображения.

Выражая предмет познания (с воплощенной в нем необходимостью) как новое знаковое качество языка, эстетическое тем самым подготовило почву для осуществления в языке предмета своего выражения на качественно новой знаковой основе. Другими словами, мимесис уже не соответствовал условным формам, созревшим в практической коммуникации человека с внешним миром, и именно эстетическое явилось выразителем того знакового качества, которое позволило осуществить выражаемое и, следовательно, сориентировать свободу верхнепалеолитического человека на присущую ему общественно-историческую необходимость. То есть мы видим, что если эстетическое (с воплощенной в нем выразительной функцией) выражает предмет познания, в конечном счете, как язык (его знаковое качество), то познавательное (сначала в лице магического, а затем в лице науки) осуществляет предмет выражения, в конечном счете, как (магическое или научное) мышление, "непосредственной действительностью" которого язык и является (недаром искусство "интересует" форма предмета познания, а науку "интересует" сущность предмета выражения).

При переходе к третьей - высшей форме нейтрального термина, которая отнюдь не является гипотетической, и свидетельство тому - современные формы практической коммуникации человека и формы его эстетической деятельности, необходимо отметить, что все мы становимся свидетелями одного из кульминационных этапов в эволюции человеческого общества - этапа формирования качественно новых форм общения и мышления и, следовательно, качественно нового типа самого человека. Но этот этап имеет для нас не только положительную, но и негативную сторону, мало располагающую ко всеобщей эйфории и стороннему созерцанию указанных изменений, заложниками которых мы вольно или невольно являемся.

Потребовалось "всего лишь" около 30 тысяч лет, прошедших со времен верхнепалеолитической революции языка и мышления, прежде чем человек, овладевший условностью нейтрального термина (расцвет которой приходится, примерно, на эпоху античности, с ее развитым земледелием, скотоводством, ремеслом, градостроительством, памятниками искусства, мифотворчеством и первыми научными трудами), прошел долгий и тернистый путь от первобытного состояния до эры глубочайших социально-экономических преобразований, непосредственным катализатором которых явились качественные преобразования в средствах коммуникации человека с внешним миром - или то, что мы называем Н Т Р. Если лицевая сторона данной эпохи демонстрирует нам техническую мощь и научную славу поколения, ставшего носителем той "критической массы" своего интеллекта, которая потенциально способна к интеллектуальному взрыву в средствах общения и мышления, то "теневая" сторона указанного времени заключает в себе серьезную угрозу для будущих поколений, серьезное предупреждение современному человечеству, перед которым впервые жизнь поставила проблемы, от правильного решения которых зависит его дальнейшее существование и эволюция. Человек создал атомную "орудийность", но он же превратил ее в "орудийность войны" - "орудийность самоуничтожения". Человек шагнул в космос - но за ним по пятам следует СОИ (Стратегическая Оборонная Инициатива), он "покорил" природу - но в ответ она занесла над ним карающий меч экологической катастрофы. Ученые с ликованием сообщили об открытии ими электроволновой природы раскодирования информации в сенсорных системах коры головного мозга - но наступившая за этим зловещая тишина грозно заявила о новой, не менее серьезной опасности создания психотронного оружия. Сенсорная технология, безусловно одна из важнейших технологий современности, призванная решать уникальные задачи по информативно-разрешающей способности человеческого мозга, по оперативнейшей обработке информации (через посредство дублирующих компьютерных систем) и даже по телепатическому способу связи между оппонентами, в нечистоплотных руках может превратиться в мерзкое орудие зомбирования и глумления над биологически незащищенной личностью. Следовательно, необходимо выработать не только соответствующие правовые акты, но и технологические средства защиты от "психотронных преступников". Нет нужды также говорить о всех тех последствиях (которые могут стать однажды необратимыми), вызванных варварским вмешательством в великую причинно-следственность природного бытия, которую просто не в силах охватить человек с естественно-языковым мышлением. Что же произошло? Почему на пороге третьего тысячелетия (по современному летоисчислению) мы заговорили о "необходимости нового политического мышления", и только ли в политике дело?

Рассматривая эпоху Н Т Р, как эпоху невиданных достижений, мы часто судим о ней как о знаменательном явлении, совершенно не интересуясь ее сущностью. Между тем, все, что происходит вокруг нас, и особенно то, что нас сегодня беспокоит, есть красноречивое доказательство и свидетельство все более углубляющегося противоречия между двумя основополагающими формами человеческой коммуникации, между формами свободы и необходимости и формами ее познания. Возникновение данного противоречия вызвало кризис общественного мышления в ориентации свободы общества на его общественно-историческую необходимость. Что характерно для этого кризиса? Для этого кризиса характерно отрицание "единством глубины и глубиной единства" в процессе и результате познания, его характеризует глубочайшая специализация во всех областях человеческой деятельности (объект, способный нести в себе "самоопосредованность", порабощает интеллект человека, который из хозяина собственной практической орудийности превращается в ее "прислугу" - например, тот же электронщик или оператор ЭВМ), когда цельность в познании достигается в ущерб глубине, а глубина - в ущерб цельности, когда взаимопонимание между различными специалистами становится из труднодостижимого все более недостижимым, когда, наконец, личность целеполагающая (способная ориентировать свободу своего социума на присущую ему необходимость) лишается возможности целеполагания. Так слова Клода Бернара: "Я убежден, что придет время, когда физиолог, поэт и философ будут говорить на одном языке и понимать друг друга", - обнаруживают указание на то же существо проблемы и, вместе с тем, осознание ученым необходимости ее преодоления. Учитывая, что "явление богаче сущности", рассмотрим эпоху НТР с точки зрения тех качественных преобразований, которые приобрели наиболее яркое и зримое воплощение в изменениях "орудийных форм" субъектно-объектной коммуникации. Что ознаменовала собой эпоха НТР? Эпоха научно-технической революции ознаменовала собой торжество научно-технической мысли человека, в результате которого наука превратилась е производительную силу, а на смену ручному труду пришел труд машин. Другими словами, на смену условным орудийным формам, которые опосредовал в контексте своего труда производитель - человек, пришли машины - "само-опосредующие" орудийные формы, или такие орудия, которые стали перенимать у человека его исконную функцию опосредователя процесса труда - его контекста. Что есть данное "са-мо-опосредование"? Данное "само-опосредование" уже не есть условность - это новое "контекстное" качество орудийных форм, воплощающих новое "контекстное" качество орудийных сущностей в средствах субъектно-объектной коммуникации и заключающих в себе интеллект производителя - человека. Другими словами, "орудийные формы" машин (воплощающие в себе интеллект производителя) есть формы-опосредова-тели, формы-носители производственного интеллекта и, следовательно, формы, способные самостоятельно опосредовать тот или иной контекст труда, превращая материал труда в конечный продукт труда. Эти формы, даже взятые "сами по себе", не превращаются в "саму по себе условность" - "практическую бессмыслицу", поскольку их уже нельзя вырвать из контекста труда и так как они сами уже являются практическим воплощением данного контекста. Современные программные центры, автоматизированные конвейеры (управляемые компьютерами), электронно-вычислительная техника - красноречивое тому свидетельство. Однако нам известно, что указанные "орудийные формы" воплощают соответствующие "орудийные сущности" (также "само-опосредующие"), и, следовательно, современный человек - создатель этих "само-опосредующих", контекстных орудийных форм стал осуществлять (видеть мир) качественно иначе, чем осуществляли (и видели) люди предшествующих эпох. Если мы сопоставим "я-образы" миметического, условного и человека эпохи НТР, то обнаружим несомненное качественное различие в этих "я-образах":

1 - осуществляя тот или иной объект действительности как "орудийную сущность", человек миметический осуществлял тем самым элементарную причинно-следственность природы, которая и стала основой его присваивающего хозяйства. То есть орудийная "копающая сущность" осу-ществляемой им в природе "палки" могла быть сформирована только как орудийная "копающая форма" - "палка-копалка". Подражая этой элементарной причинно-следственности природы в причинно-следственности своего труда, человек миметический не производил продукт труда - он его присваивал (безусловно) в виде материала, формируя тем самым подражательные формы нейтрального термина. Человек миметический -это охотник, рыболов, собиратель, который не производил продукты потребления, но присваивал их, как присваивают их и другие животные, но стой лишь разницей, что для этого он использовал "подражательную орудийность".

2 - осуществляя тот или иной объект действительности как орудийную "я-образную" сущность, человек "условный" осуществлял уже качественно иную, опосредующую причинно-следственность, где одна причинно-следственность производила другую, являлась необходимым условием этого процесса производства других условий достижения конечного продукта труда и выражалась, в конечном счете, в условных "орудийных формах" его производящего хозяйства (причем продукт труда уже не присваивался, но производился, поскольку он уже не воплощался в "готовом виде" природного материала, но производился из данного материала за счет многочисленных "условий" собственного производства). Другими словами, если человек миметический осуществлял "папку" как "копалку" - элементарно-подражательная причинно-следственность,- то человек "условный" осуществлял ее уже как "дерево" - "условный материал" для изготовления ремесленных изделий, строительства жилища и т.д.. То есть это "дерево" могло стать условным материалом (одним из условий) строительства, которое подразумевает условно-опосредующий процесс производства средств производства: заготовка бревен, заготовка досок и брусьев, закладка фундамента и т.д.. Каждое же "орудие" и каждая, соответствующая ему операция, будучи вырванными из контекста труда, превращаются в "чистую условность", лишенную практического значения (пила в руках плотника есть "орудие производящее", но пила, лишенная этих рук, как и пиление ради пиления, есть бессмыслица). Говоря проще, человек "условный" и осуществляет "палку" как условность, так как эта палка может стать "материалом" - условием реализации других условий в контексте производства, в контексте трудовой деятельности производителя. Поэтому и осуществляет человек эпохи условности тот или иной объект материального мира как условность, формируя данную условность в средстве своего общения - как "непосредственной действительности" своего условного мышления.

3 - однако "я-образ" человека эпохи Н Т Р качественно отличается, в свою очередь, от "я-образа" эпохи условности. То есть "орудийная сущность" современного человека (осуществляемая им непроизвольно, особенно в научно-технической деятельности) уже есть "само-опосредующая", контекстная сущность. Или, другими словами, тот или иной объект действительности рассматривается субъектом уже не как условность его производства, а как "само-опосредованность" того или иного производства, как "я-образ" воплощающий в себе необходимый причинно-следственный контекст. То есть, если раньше "образ-служил-я" как условность, то теперь этот "образ-служит-я" как "само-опосредованность". Так дерево, осуществляемое субъектом эпохи НТР, становится не просто "материалом-условием" (не просто "палкой-копающей"), а "объектом биологическим" - опосредующим в себе биохимические процессы собственного роста и производства (в том числе так необходимого человеку кислорода). И, следовательно, осуществляя его, человек современный осуществляет не что иное как контекст или "я-образ", обладающий не только самостоятельным (необходимым человеку) производственным значением, но и обладающий, одновременно, собственным "временем-пространством" (о чем мы будем еще говорить в дальнейшем), собственной структурой, как бы "поглощающей" условность. Таким образом мы видим, что осуществляя "само-опосредующие орудийные сущности", человек и формирует их как "само-опосредущие орудийные формы" в средствах субъектно-объектной коммуникации. Наука, позволившая человеку проникнуть в тайны законов природы, подарила ему качественно новый уровень осуществления (видения мира), техника позволила ему сформировать это новое контекстное качество "орудийных сущностей" в новом контекстном качестве "орудийных форм", тем самым резко расширив сферу жизненных интересов человечества, сформировав качественно новые формы его свободы и качественно изменив формы общественно-исторической необходимости. Это и является сущностью научно-технической революции.

Но, с другой стороны, мы видим возникшее несоответствие (качественное) в формах труда и общения, отражающее процесс дестабилизации знакового качества нейтрального термина, что, в свою очередь, ведет к кризису качественного соответствия двух основополагающих форм человеческой коммуникации, кризису в ориентации общества (с воплощенной в нем свободой) на качественно новые формы необходимости. Резко возрастает вероятность глобальных ошибок в целеполагании общества, негативная часть которых может оказаться критической и необратимой, учитывая непредсказуемый характер и мощь современных "орудийных форм". Язык как "непосредственная действительность мысли", однако "действительность" по своей природе условная ("естественный язык"), уже не соответствует новому качеству форм, достигнутому в средствах субъектно-объектной коммуникации и, следовательно, уже не осуществляет данное качество - для чего необходимы соответствующие "самоопосредующие", контекстные формы общения. Поэтому мышление, формы которого условны, уже не ориентирует, а дезориентирует общество в его познании качественно новых форм необходимости. Образно говоря, естественный язык "умалчивает" о создании тех форм, которые поглощают его условность в своей "контекстности", создавая опасный эффект "порабощения интеллекта" человека эпохи условности. Но для того, чтобы данный интеллект мог подняться на качественно новый уровень, ему необходимо качественно новое, уже контекстное "вещество" общения и мышления, способного "осветить" пространственно-временной континуум вдруг ставшего контекстным мироздания.

Однако нам известно, что в процессе познания человек осуществляет предмет выражения, который, в свою очередь, выражается эстетическим не только как предмет познания, воплощающий в себе предмет необходимости, но и как знаковое качество форм этой необходимости (науку "интересует" сущность предмета выражения, искусство "интересует" форма предмета познания). Другими словами, именно эстетическое (с его знаковой природой и оперативной способностью откликаться на качественные изменения в формах субъектно-объектной коммуникации) с его "внемирными" и "сюжетными" формами, качественно отображающими качество, достигнутое в субъектно-объектной коммуникации, может указать пути формирования знаково-осуществляющего уже "контекстного" направления, способного служить "контекстным веществом" будущего языка и мышления. И именно эстетическое, в его неразрывной связи с познавательным, дает необходимое представление о том, как образуются формы общения, как эти формы становятся собственно средством общения и как возникает уже не знаковое качество языка, выраженное эстетически, а знак данного качества - осуществленный познавательно. В связи с этим важно также учитывать, что формированность средства общения - это такая формированность, которая служит осуществлению предмета выражения, его познанию, в то время как эстетические формы служат иной цели - выражению предмета познания. Формы же, которые служат познанию, есть формы осуществляющие воплощенную в предмете выражения необходимость - формы "непосредственной действительности мысли", формы средства общения. Также важно акцентировать внимание и на следующем - эстетическая формированность, выражающая знаковое качество форм субъектно-объектной коммуникации, выражает тем самым их качественную сущность, но не осуществляет их, поскольку средством осуществления (познания) является язык - как "вещество", воплощающее в себе знак полученного качества. То есть эстетическое выражает предмет познания как качество знака субъектно-объектной коммуникации, а познавательное осуществляет предмет выражения как знак полученного качества в субъектно-субъектной коммуникации. Образно говоря, эстетическое "поставляет" такой внемирно-сюжетный "материал" (соответствующего качества), который может быть использован и используется в "строительстве" знаково-осуществляющего средства, нейтрализующего в себе "внемирность" и "сюжет" эстетического. Акцентируя сказанное, можно сформулировать это следующим образом: в процессе формирования средства общения совершенно очевидно единоучастие эстетического и познавательного, первое из которых формирует качество данного средства, а второе осуществляет знак данного качества. Именно поэтому столь пристальное внимание было уделено эпохе, которую мы охаракте-ризовали как эпоху верхнепалеолитической культурной революции и которую А.Л.Столяр назвал, в свою очередь, "мастерской сознания", так как видел в "четвертичной изобразительной деятельности могучий рычаг становления "человека разумного" - один из тех исторических факторов, которые пока еще распознаются наукой с большими трудностями и поэтому не дают полного объяснения социального аспекта антропогенеза" (Происхождение изобразительного искусства. - С. 274.).

С другой стороны мы видим, что соответствующий анализ изобразительных форм анималистической живописи показывает наличие в ней не только двух доминирующих направлений: "сюжетного" и "внемирного", но и наличие третьего, нейтрализующего "сюжет" и "внемирность" направления, которое уже нельзя отнести к собственно эстетическому выражению, поскольку оно практиковалось в явно осуществляющих, познавательно-магических целях ориентирующегося на свою жизненную необходимость субъекта (познащего данную необходимость). Что есть данное (осуществляющее) направление? Данное направление есть не что иное как знаковое направление, которое отличается от вышеуказанных направлений эстетического тем, что оно как бы синтезирует (нейтрализует) в себе "внемирно-сюжетные" формы выражения, где "сюжетное" изображение - "сюжетный образ" - и "внемирное" изображение - "внемирная форма" - превращаются в синтезированный, нейтрализующий их знак - "образ-условное обозначение" этого образа, знак средства общения. Здесь может возникнуть вполне понятное впечатление, что "внемирная форма" стала как бы обозначать "сюжетный образ", благодаря чему и возник знак условного средства общения. Однако это совершенно неправильно, а вернее совершенно не объясняет сущности процесса знако-образования - о чем мы еще будем говорить в дальнейшем. Поэтому не станем забегать вперед и продолжим наши рассуждения. Мы видим, что "сюжетное изображение" как бы утрачивалось в знаково-осушествляющем направлении, предельно упрощаясь и предельно схематизируясь вплоть до "условного обозначения" этого "сюжета" (этого "образа"), но данная условность уже не была "внемирной" (орнаментика) - она была "условностью обозначающей", уже не выражающей, а осуществляющей. Примеры таких синтезированно-нейтрализованных знаковых форм приводит в своей книге А.Д.Столяр, показывая этапы их становления (с. 246.). Но не менее важно здесь уяснить то, что указанные знаковые формы практиковались в явно осуществляющих (магически-познавательных) целях, одновременно служа оперативно-знаковыми формами общения. Интересно, что клинопись шумеров и иероглифика древних египтян пошли по пути, "указанному" еще жителями палеолита - пути обозначения на письме отдельных "образов", а не отдельных "звуков" (современная фонетическая письменность).

В свою очередь, нам остается только сожалеть, что формы звукового эстетического, в отличие от форм изобразительных, не могли сохраниться в своем первозданном виде, и, следовательно, мы можем только предполагать (по аналогии с изобразительным искусством исследуемого периода), что и акустические "внемирно-сюетные" формы эстетического были соответственно нейтрализованы в знаково-осуществляющем направлении, благодаря фонетическому речетативному, а затем и речевому решению. Фонетическое строение "естественной речи" объясняется помимо всего прочего также и тем сравнительно небольшим количеством звуков, которые мог отчетливо произнести и ясно распознать человек, и неизмеримо большим количеством требующих обозначения образов действительности, благодаря чему и возникло слово - как фонетическая комбинация, и так как количество комбинаций могло быть практически неисчерпаемым.

Теперь же, прежде чем перейти к современным формам эстетического, позволим себе еще раз акцентировать сказанное, только в более общей и сжатой форме: если эстетическое выражает предмет познания как его знаковое качество, достигнутое в субъектно-объектной коммуникации и воплощенное в формах внемирности и сюжета, то познавательное осуществляет предмет выражения как синтезированный знак данного качества, нейтрализующий данные формы (внемирности и сюжета) в средстве общения как средстве осуществления предмета необходимости.

Итак, на примере верхнепалеолитического эстетического, мы убедились, что выразителем условности нейтрального термина в средствах субъектно-субъектной коммуникации стало эстетическое. Учитывая, е свою очередь, что новое "само-опосредующее" качество уже активно приходит на смену условным формам в субъектно-объектной коммуникации, мы вправе ожидать подобной же "активности" от современного искусства, формы которого "выражают предмет познания как его знаковое качество, достигнутое в средствах субъектно-объектной коммуникации", В свою очередь, не нужно особой проницательности, чтобы убедиться в наличии указанных форм современного эстетического, выражающих данное "само-опосредующее" качество нейтрального термина и свидетельствующих о том, что на наших с вами глазах совершается подлинная "культурная революция", прямым и единственным аналогом которой является эпоха верхнего палеолита. На наших с вами глазах совершается то, что потомки назовут эпохой формирования контекстных форм языка и мышления, эпохой формирования нового поколения людей с качественно новым типом мышления. Так время НТР (ознаменовавшее образование нового качества в средствах субъектно-объектной коммуникации) стало, одновременно, эпохой возникновения качественно новых форм эстетического, появление которых вызвало настоящий переполох и даже обрело скандальную известность (за исключением кинематографа, завоевавшего публику окончательно и бесповоротно) среди ценителей искусства, воспитанных на классических образцах этого рода человеческой деятельности. Общество, вскормленное на формах эпохи условности и привыкшее считать за эталон указанные формы (античное искусство, искусство Ренессанса, более поздние формы классицизма, романтизма, реализма), было шокировано появлением символизма, футуризма, имажинизма, сюрреализма, кубизма, неореализма и т.д., которые были восприняты "ценителями и знатоками прекрасного" как "оскорбление" чувств, как "демонстрация безвкусицы, свидетельство деградации духа" и даже "пагубное" влияние запада (с точки зрения востока, разумеется). Однако, несмотря на этот своеобразный "бойкот" (Ван Гог при жизни продал всего одну картину), указанные течения объединяет одно общее стремление - неустанный, настойчивый и смелый (порой доходящий до абсурда) поиск новых форм выражения, решительный отказ от стереотипных форм "условного сюжета", тем более, что в лагере эстетического появился новый, могучий представитель качественно нового "сюжета" в искусстве - кинематограф. При анализе перечисленных форм "воинствующей" внемирности (причем качественно иной внемирности, под "знамена" которой переметнулась авангардная живопись) нельзя не отметить, что всем этим формам присуща как бы "наэлектризованная" повышенная метафоричность, когда тот же художник отказывается от простого "условно-сюжетного" (традиционного) изображения объекта действительности, намеренно искажая изображаемое, с целью "обнажения" скрытой в нем "контекстной сущности", все чаще используя для этого отвлеченные формы метафоры. То есть для современного художника-авангардиста изображаемый объект уже не является "условием человеческого опосредования" (условной сущностью), для него этот объект становится "са-мо-опосредующим", то есть несущим в себе тот или иной контекст -контекстную сущность. Так или иначе метафора подразумевает контекстное прочтение художественного образа, поскольку ее формы есть не что иное как "само-опосредующие" формы эстетического, воплощающие в себе "эстетический интеллект" художника. Метафора не воспринимается бездумно (как классические образцы "сюжетно-условной" живописи), метафора есть контекст, который нуждается в соответствующем прочтении. Так "изба" у Сергея Есенина превращается в "старуху", которая "челюстью порога жует пахучий мякиш тишины". Так слова Владимира Маяковского: "Я хочу быть понят своей страной, а не буду понят, так что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь", - превращаются для бездумного читателя в совершенный абсурд, тогда как контекстное прочтение данного поэтического образа (где "образ" творчества метафорируется "образом" дождя) дает великолепное по художественной силе и емкости образное изображение темы творчества и гражданского долга поэта. Так знаменитая "Герника" Пабло Пикассо, вне контекстного чтения ("у войны ужасное лицо"), есть нелепое нагромождение, "склад" фигур и только.

Вместе с тем, говоря о "сюжете" эпохи научно-технической революции, нельзя не отметить новое качество данного "сюжета" (как "сюжетного" направления эстетического), воплощенное в лице кинематографа. Если на примере анималистического искусства мы видели, что именно "сюжетная" (наскальная) живопись демонстрирует переход от "натуральных" творческих форм к формам "условным" ("освобождающимся от материи"), которые опосредовал в процессе творческого выражения человек (тогда как в "среднем палеолите" он "творчески присваивал" объект своего выражения - "натуральные макеты"), то в случае с кинематографом мы наблюдаем возникновение нового "само-опосредующего" качества в "сюжетном" изображении того или иного объекта действительности. Другими словами верхнепалеолитический художник выражал, опосредуя процесс своего выражения, тогда как кинорежиссер не опосредует (условно) процесс выражения предмета познания, так как этот процесс "само-опосредуется" техникой кинематографа. В результате данного "само-опосредования" кинотехникой творческого процесса выражения, возникает новое качество "нестатичного сюжета" в изображении объективной действительности, поскольку "нестатично-сюжетное" изображение есть не просто "копия жизни" (ее движущийся снимок), но такое изображение, или такая форма, которая (через запечатление на кинопленку и проецирование на экран) выражает не что иное как "само-опосредованную", контекстную - "объективную-движущуюся-во-времени-и-пространстве" сущность жизни - сущность объективной действительности. Здесь важно понять, что нестатичность кинематографа контекстна по своей природе, она не может существовать вне контекста происходящего на экране, благодаря чему формируется "синтаксис" кино, а "сюжет" становится "контекстным". Таким образом мы видим, что именно кинематограф (в широком смысле этого слова, включая теле-видеотехнику и графические компьютеры) решает две важнейшие задачи:

- в его лице мы имеем новое "само-опосредующее" качество выражения предмета познания, воплощающее в себе новое качество "сюжетно-контекстного" направления в эстетическом.

- в его лице мы имеем не только новое качество изображения, но

и то, благодаря чему оно достигается - качественно новое "само-опосредующее" средство воплощения, хранения и передачи кинопродукции (теле-видео-аудио-компьютерная техника).

С другой стороны, наличие соответствующих "само-опосредующих" форм современного "внемирно-контекстного" направления, при наличии "само-опосредующих" форм "сюжетно-контекстного" направления, обеспечивает, в конечном счете, долженствование "внемирно-сюжетных" направлений современного (контекстного) эстетического, выражающего предмет познания как новое знаковое качество прогнозируемого средства осуществления предмета выражения - прогнозируемого средства общения. Что есть данное средство? Данное средство есть синтетическое, знаково-осуществляющее направление, которое нейтрализует "внемирность" и "сюжет" контекстного эстетического как "знак" полученного (контекстного) качества. Налицо все основные компоненты, необходимые для формирования как "знака" так и "структуры" искомого средства, знаковые формы которого должны соответствовать (закон соответствия) формам средств практической коммуникации человека - их "само-опосредующему" знаковому качеству. Нам известно это качество, известно также, как оно формируется в "сюжетно-контекстном" и "внемирно-контекстном" направлениях эстетического и, следовательно, остается выяснить, как нейтрализуются указанные направления в синтезируемом знаке данного качества - знаке прогнозируемого средства общения и осуществления.

ЭМЛОГО - язык эмоционально-логических образов.

Это обозначение третьей (после мимесиса и естественного языка) знаково-осушествляющей системы языка и мышления мы придумали несколько лет назад и за прошедшее время настолько свыклись с ним, что решили ничего не менять в названии, тем более, что оно - всего лишь условное обозначение того, что не поддается никаким определениям при более непосредственной работе с исследуемым материалом. Однако, нельзя требовать невозможного, как нельзя было требовать у человека миметического ответа на вопрос - каким будет естественный язык? -язык Данте, Шекспира и Льва Толстого. Об этом мы также будем еще говорить, тогда как сейчас необходимо отметить, что подразумевается под определением языка - как языка "эмоционально-логических образов". Под определением "эмоциональные" - подразумевается реальное впечатление от чувственного восприятия, на отсутствие которого при восприятии условной естественно-языковой системы так сетовал в свое время известный ученый и педагог Песталоцци (1746-1827гг.) и которое словно возвращается к нам в визуально-акустических знаках Эмлого. Под определением "логические" - подразумевается "само-опосредованность" данных контекстных форм, их "смысловая завершенность" в обозначенных структурно времени и пространстве. Под определением же "образы" (и здесь определение более всего уязвимо) следует понимать саму знаково-структурную формированность языка, названную так скорее из эстетических соображений, поскольку не хотелось бы ее именовать более сухим (хотя и более точным) и менее симпатичным словом. Пусть это будет единственной вольностью, которую мы себе позволили.

Итак, что нам известно о "знаке" Эмлого? Во-первых, мы знаем, что "знак" Эмлого - это такой "знак", в котором "само-опосредованная" форма обозначает "само-опосредованную" сущность. Во-вторых, данный "знак" является синтетическим - нейтрализующим в себе "внемирность" и "сюжет" контекстного эстетического в знаково-осуществляющем направлении. И, наконец, в-третьих, этот "знак" имеет контекстную природу, поскольку он не обозначает "условно", а обозначает "само-опосредованно", то есть он воплощает в себе уже не "условные сущности" средств коммуникации человека с внешним миром, а "само-опосредующие" сущности этих средств, несущих в себе "интеллект производителя", его "производственную мысль", которая фиксируется в процессе "самопроизводства" его "орудийных (машинных) форм". Более того, учитывая контекстное качество эмпатирующего осуществления человека эпохи НТР, мы видим, что современное научное познание позволило ему "осуществлять" тот или иной объект материального мира уже не просто как условие человеческого производства, но как "само-опосредованность" (биологическую, физическую, химическую, механическую и т.д.) "само-производства" природы, способной (благодаря ее законам) "само-опосредовать" сложную цепь причинно-следственных явлений в процессе "само-эволюции" и "само-организации" тех или иных материальных систем.

Отсюда ясно, что "знаковая форма" Эмлого - это такая форма, которая, во-первых, должна быть "само-опосредующей" (контекстной), поскольку она обозначает "само-опосредованную" (контекстную) сущность (причем в роли "производителя" начинает выступать природа, "самоопосредовавшая" некогда самого человека), а во-вторых, форма Эмлого, являясь "формой знаковой" служит осуществлению предмета выражения, каковое (осуществление) и становится отличительной особенностью данной "знаковой формы", синтезирующей и нейтрализующей в себе "внемирность" и "сюжет" контекстного эстетического.

Именно "целевая установка" тех или иных форм коммуникационной действительности современного человека будет служить нам своеобразным "лакмусом" (с учетом и других, перечисленных, особенностей "знаковых форм") в поиске "зачаточных знаковых форм" Эмлого, поскольку их стихийное производство неизбежно и закономерно в условиях бурного научно-технического прогресса и столь же интенсивного формирования "само-опосредованного" качества в "сюжетном" и "внемирном" направлениях современного эстетического. К тому же необходимо помнить, что ни сама "внемирность" (авангардные формы), ни сам "сюжет" (кинематографические формы) не являются собственно знаково-осуществляю-щими формами, поскольку эстетические средства есть средства, которые служат выражению предмета познания (цель - выражение), тогда как знаково-осуществляющие формы служат осуществлению предмета выражения (цель - осуществление) - являются "знаковыми формами" средства общения и мышления. Поэтому, при поиске и анализе "знаковых форм" Эмлого, мы должны исходить из цели применения данных форм (цель -осуществление), а также того, насколько данные формы синтезировали и нейтрализовали в себе "внемирно-сюжетные" ветви эстетического, придав им строгое знаковое решение, способное воплощать в себе "само-опосредованную" (контекстную) сущность того или иного предмета выражения.

Далее необходимо остановиться на двойственной природе процесса нейтрализации, которая, во-первых, демонстрирует уникальное по простоте и эффективности решение проблемы формирования средства осуществления предмета выражения (с воплощенной в нем предметностью общественно-исторической необходимости), а во-вторых, указывает на то, что сам процесс нейтрализации "внемирно-сюжетных" форм является детерминированным процессом, так как синтетические "знаковые формы" обозначают соответствующие синтетические "знаковые сущности" ("я-образы"). То есть мы никогда не сумеем ответить на вопрос о природе "знака" средства осуществления, если предварительно не рассмотрим природу его "знаковой сущности", и так как знаковая формированность (взятая сама по себе) не позволяет ответить на вопрос о системе причинностей, лежащих в основе детерминации синтеза "знаковых форм". Другими словами, "знаковые формы" свидетельствуют о том, КАК было сформировано средство осуществления, тогда как "знаковые сущности" позволяют судить о том, ПОЧЕМУ данное средство коммуникации было сформировано так, а не иначе. Поэтому, во избежание ошибки при прогнозировании "знака" Эмлого, мы должны учитывать следующие особенности:

1 - когда мы анализируем верхнепалеолитическую изобразительную культуру, возникает впечатление, что в процессе знакового синтеза (в знаково-осуществляющем направлении) "сюжетное" искусство как бы растворяется в искусстве "внемирном", благодаря чему возникали условно-схематичные формы, воплощающие в себе элементы "сюжета" (образ был узнаваем) и "внемирности" (образ был предельно схематизирован), постепенно превращающиеся в "условные обозначения" тех или иных "я-образов".

2 - с одной стороны, ясно, что в результате такого формогенеза возникает "условный знак", в котором и "внемирностъ" и "сюжет" нейтрализуются, превращаясь в "знаковую форму", обозначающую ту или иную "знаковую сущность";

3 - но, с другой стороны, возникает иллюзия, будто "сюжет" в данном случае начинает "подразумеваться", а "внемирность" начинает "обозначать подразумеваемое", то есть "сюжет" становится "знаковым образом" (образом - мысленным представлением), а "внемирность" становится "знаковой формой" - "условным обозначением" этого "образа", в результате чего вроде бы и образуется знак условного средства общения - "образ-условное обозначение". Однако , это не так. Здесь необходимо помнить, что "знаковая форма" есть форма, нейтрализующая "внемирность" и "сюжет" и, следовательно, "внемирность" не может обозначать "сюжет", так как знаковая форма уже не является ни "сюжетной", ни "внемирной" (и в отличие от этих форм уже не выражает предмет познания, а служит осуществлению предмета выражения). Говоря проще, там, где начинается форма "осуществляющая" ("знаковая"), заканчивается форма выражающая ("сюжетная" или "внемирная"). Касаясь же синтетической природы "знаковых форм", необходимо также помнить, что таковыми они являются постольку, поскольку в основе их лежит синтетическая "я-образная" сущность, обозначаемая синтетической "знаковой формой" (нейтрализующей "внемирность" и "сюжет" эстетического). То есть положение, при котором "внемирность" обозначала бы "сюжет", совершенно исключается.

Теперь рассмотрим указанную функциональность на более углубленном, сущностном уровне, так как необходимо совершенно четко представлять, что, собственно, обеспечивает саму возможность "знакового синтеза" или, другими словами, обеспечивает возможность формирования и наличия той "вещественности мысли", которую мы получаем благодаря нейтрализации "внемирного" и "сюжетного вещества" эстетического. 1 - Нам известно, что предметом выражения "внемирного" эстетического является "я" субъекта, данное в отношении этого субъекта к объекту -"образу" действительности. Так, ссылаясь на современный авангард, будь то абстракционизм, футуризм, сюрреализм, где, например, такие основоположники абстракционизма как Василий Кандинский и Пит Мондриан утверждали, что они в своем искусстве идут от "внешнего ничто", чтобы обрести "внутреннее все", важно видеть сущностный подтекст этого и других заявлений "теоретиков авангарда", поскольку, являясь представителями современного "внемирного искусства", они выражают в своем творчестве уже не "образы" действительности ("сюжетные") - как это было в предшествующую живописную эпоху, - а "я" собственное, трактуемое как "отношение" субъекта к тому или иному "образу" действительности (недаром такое направление как сюрреализм получило свое название от французского слова, переводимого как "впечатление" - то есть художник-авангардист изображал уже не "образ" действительности, а собственное впечатление от этого образа), поскольку данный "образ" все более осуществляется "само-опосредованно". В свою очередь, именно "само-опосредованностъ" данного "образа" действительности и послужила причиной возникновения самого авангарда, привела к отказу художников-авангардистов служить "сюжетной" живописи, так как данная "сюжетная" живопись статична и, следовательно, условна. То есть качественные изменения в отношении "я" субъекта к качественно изменившимся "само-опосредованным образам" объективной действительности и предопределили, в конечном счете, качественные изменения в самой живописи. Это совершенно очевидно, так как "само-опосредованный сюжет" есть нестатичный "сюжет" кинематографа, и, следовательно, живопись, за исключением "рисованного кино" (мультипликации), вынуждена выбирать - или статичный "условный сюжет" или "само-опосредованная внемирность", поскольку "само-опосредованный сюжет" не поддается выражению статичными формами живописи. Отсюда может следовать только один вывод - "само-опосредованная живопись" есть живопись "внемирная", есть не что иное как авангард, выражающий "я" субъекта, как "я", данное в его отношении к "образу" действительности.

2 - в свою очередь, предметом познания для "сюжетного" эстетического выражения является "образ" объекта действительности, данного в его "отношении" к "я" субъекта. Говоря проще, "внемирность" формирует "я", относящееся к "образу" действительности, а "сюжет" выражает "образ", относящийся к "я" субъекта. Что мы наблюдаем в данном конкретном случае? В этом случае мы наблюдаем следующее: налицо элемент функционального обособления (формированного и зафиксированного в "сюжетных" и "внемирных" формах) "я" от "образа" и "образа" от "я", которые были эмпатированы субъектом в его коммуникации с объектом как "орудийные сущности" ("я-образы") и сформированы как "орудийные формы". В результате этой очень важной дифференциации возникают:

а) "я-внемирное" - то есть выраженное посредством "внемирных" форм эстетического (звукового или визуального),

б/ "образ-сюжетный" - то есть выраженный благодаря "сюжетным" формам эстетического.

Далее, отвечая на вопрос - Что послужило причиной функционального членения эстетическим "я-образа" (эмпатии) на "я-внемирное" и "образ-сюжетный"? - мы приходим к следующему важному выводу, который является принципиальным при рассмотрении знаковой природы вообще и "знака" Эмлого в частности и который определяется нами как функция эстетического отчуждения. Другими словами, в процессе эстетического выражения предмета познания происходит не что иное как акт эстетического отчуждения "я-внемирного" от "я" субъекта и "образа-сюжетного" от "образа" объекта. То есть "я-внемирное" есть одновременно "я-отчужденное", а "образ-сюжетный" одновременно является "образом-отчужденным". Необходимо понять, что эстетическое не просто выражает предмет познания, но выражает, отчуждая этот предмет - как эстетическую форму - от самого объекта или субъекта необходимости - его объективной формы. Таким образом формируется "вещество эстетического", которое является одновременно "веществом отчужденным", способным послужить человеку "отчужденным от вещества его труда" (средств субъектно-объектной коммуникации) "веществом общения" - средством общения и осуществления. Иначе говоря, "отчужденное вещество" эстетического есть не что иное как "отчужденная вещественность мысли" - "вещественность", но еще не само средство, поскольку акт эстетического отчуждения является необходимым условием знакообразования и формирования "вещества общения и осуществления" и поскольку без данного акта "я-образ" эмпатии не может быть обозначен синтетической "знаковой формой" (отчужденной) и может быть обозначен только неотчужденной "орудийной формой" (мы сомневаемся в правомерности употребления понятия "отчуждения" в современной политэкономии, так как именно эстетическое демонстрирует нам со всею очевидностью подлинное человеческое отчуждение форм субъективной действительности от форм объективных, даже если они созданы человеком как его "орудийность для себя"). То есть "я-неотчужденное" и "образ-неотчужденный" могут быть сформированы только как "неотчужденная форма", которая не может служить средством осуществления.

В свою очередь, рассматривая природу эстетического отчуждения, где "я" субъекта становится "я-внемирным", а "образ" объекта превращается в "образ-сюжетный", нельзя не отметить следующее:

- при отчуждении "я-внемирного" от "я" субъекта и "образа-сюжетного" от "образа" объекта, между ними сохраняется та связь, которая характерна вообще для обозначакщих (семиотических) систем. Другими словами, "я-внемирное" превращается в обозначение "я" субъекта, тогда как "образ-сюжетный" становится обозначением "образа" объекта. То есть принцип эстетического отчуждения есть принцип, гарантирующий знакообразование (в этом и заключается самая важная сущность искусства), поскольку форма отчуждаемая от объекта и субъекта своего выражения сохраняет с ним "знаковую" связь - она становится обозначающей.

- но данные (обозначающие) эстетические формы не являются собственно "знаковыми формами" средства общения и осуществления, так как:

а/ они выражают предмет познания и они не осуществляют предмет выражения;

б/ они выражают (обозначают) отдельно "я" - "внемирностью", и отдельно "образ" - "сюжетом", тогда как "знаково-осуществляющие формы" (формы средства общения) должны обозначать не отдельно "я" и не отдельно "образ", а "я-образ" нейтрального термина, который есть не что иное как эмпатированная человеком "орудийная, причинно-следственная сущность.

3 - отсюда может следовать только единственный вывод - "я-образ" эмпатии в средстве общения может быть обозначен только отчужденной, но уже знаково-осуществляющей формой, которая синтезирует в себе "внемирность" ("я") и "сюжет" ("образ") эстетического, нейтрализуя "внемирно-сюжетные" формы в "знаке" средства общения.

С другой стороны, мы устанавливаем, что "знаковой сущностью" средства общения является не что иное как "я-образ" эмпатии, который в средствах субъектно-объектной коммуникации выглядит как "орудийная сущность", обозначенная той или иной "орудийной формой" (неотчужденной), а б средстве общения - отчужденной "знаковой формой", синтезировавшей и нейтрализовавшей в себе "внемирно-сюжетные" ветви эстетического (отчуждающего). Отсюда нам также становится понятным, что качественный уровень человеческого эмпатированного осуществления (подражательный "я-образ", условный "я-образ", контекстный "я-образ") неизбежно переносится в сферу общения, поскольку и в сфере труда и в сфере общения обозначается (отчужденно или неотчужденно) один и тот же "я-образ" эмпатии.

Акцентируя все выше сказанное, можно сформулировать это следующим образом: "знаковая форма" средства общения именно потому является синтетической (нейтрализущей "внемирность" и "сюжет"), что она обозначает синтетическую "знаковую сущность", которая, в свою очередь, есть не что иное как синтетическая "орудийная сущность" - "я-образ" эмпатии. Поэтому, говоря о "знаке" Эмлого, "знаковая сущность" которого является "само-опосредованной" синтетической сущностью "я-образа", мы можем констатировать, что вопрос о его практическом воплощении есть вопрос воплощения данных "знаковых сущностей" в отчужденных и синтетических "знаковых формах", нейтрализующих в себе "внемирно-сюжетные" ветви современного "само-опосредующего" эстетического.

Здесь, прежде чем продолжить обсуждение знака Эмлого, мы должны более обстоятельно осветить вопросы взаимоотношения "формы" и "сущности" уже не только в пределах одного "знака" одного средства коммуникации, но уже в процессе взаимодействия двух "знаков" двух основополагающих средств коммуникации (труде и общении), поскольку "знак" средства общения является "знаком" осуществления предмета выражения и поскольку именно его "знаковые формы" становятся "вещественностью мысли", ориентирующей формы труда в сфере необходимого общественного производства, Другими словами, указав на наиболее принципиальные моменты знакообразования, необходимо выяснить саму природу знакового взаимодействия в процессе формирования средств труда и осуществляющих "знаков" общения.

Первое, о чем всегда нужно помнить при работе как со "знаковыми", так и "орудийными" формами того или иного средства коммуникации - это то, что данные формы яеляются синтетическими, обозначающими (отчужденно или неотчужденно) "я-образы" эмпатии, так как, в противном случае, вновь возникает иллюзия (природа которой уже рассматривалась нами на примере "внемирных" форм, якобы обозначающих формы "сюжетные"), что и в случае с орудийными формами в средствах труда та или иная практическая "форма" обозначает ту или иную "потребность" субъекта эмпатирующего. Иначе говоря, если "образ-служит-я", то и стало быть "форма-обозначает-потребность". Разумеется (мы уже научены этим опытом), подобная трактовка знака труда совершенно неприемлема, и прежде всего потому, что "орудийная форма" (поскольку она "орудийная") обозначает "орудийную сущность" нейтрального термина, и так как форма, обозначающая не "я-образ", а отдельно "я" или отдельно "образ", взятые вне творческой, орудийной сущности "я-образа", есть не орудийная "присущая природе" форма, есть не что иное как "вещество природы" и, следовательно, есть "средний термин" (в коммуникации животных). Однако, это пояснение не исчерпывается предложенной аргументацией, поскольку самым весомым аргументом синтетической природы "орудийной формы" в знаке труда является соответствующий анализ самой "орудийной сущности", формируя которую мы можем использовать только синтетическое "вещество-для-человека" - синтетическую "орудийную форму", которая, в свою очередь, отнюдь не обозначает "потребность" субъекта в том или ином практическом результате. Поэтому сама трактовка "я-образа" как "образа-служащего-я" нуждается в соответствующем прочтении и комментарии, так как невольно возникает иллюзия "формы-обозначающей-потребность".

Хотя мы довольно подробно описывали "орудийную сущность", указывая на ее причинно-следственную природу, все же необходимо еще раз остановиться на этом, дабы не допустить разночтение при ознакомлении с понятием "орудийной сущности". Так, когда мы говорим, что "орудийная форма" плуга обозначает "орудийную сущность" пахоты, имеется в виду уже не потребность субъекта в пахоте (поскольку тот же земледелец испытывает в конечном счете потребность в конечном продукте своего труда, условием достижения которого пахота и является), а пахота - как условный причинно-следственный фрагмент земледелия, обозначенный "орудийной формой" плуга. Другими словами, "орудийная сущность" труда - "я-образ" эмпатии - есть не просто "образ-служащий-я" (сформированный как "вещество-служащее-человеку" - "вещество-для-человека"), а есть "причинно-следственная-сущность", в которой тот или иной "образ" осуществляется как та или иная "причинность", неотделимая от своего (необходимого "я" - субъекту) "следствия", в результате чего эмпатируемая "орудийная сущность" ("я-образ") выглядит не иначе как "причинно-следственная-сущность". Иначе говоря, "орудийная сущность" должна трактоваться как "причинно-следственная-сущность", поскольку эмпатируемый "я-образ" того или иного объекта действительности ("я-ему-присущность") трактуется как "образ причинности", неотделимой от присущего ей и, в то же время, необходимого "я следствия". То есть осуществляемый человеком объект действительности и ощущаемая им практическая потребность, будучи эмпатированными как "я-образ" ("я-ему-присущность"), уже не являются отдельно "образом" и отдельно "я", синтезируя качественно новую орудийную "причинно-следственную-сущность", в которой нет отдельно "образа" и отдельно "я", а есть "причина-неотделимая-от-следствия" (которая и формируется в средстве труда специализирующимся на данной "причинно-следственности" и, следовательно, обозначающим ее "орудием труда"). Отсюда, всякий объект окружающей действительности осуществляется субъектом эмпатирующим как объект, способный нести в себе ту или иную "причинно-следственность" и, следовательно, являться "причиной" того или иного необходимого "следствия" ("палка - копает", "острая кромка камня - режет" и т.д. - подражательные формы нейтрального термина). В свою очередь, обозначая "орудийную сущность" - как "причинно-следственную сущность", субъект эмпатирующий формирует указанную "причинно-следственную-сущность" в соответствующей "орудийной форме", способной воплощать в себе "причинно-следственность" труда. Так у "плуга" - "пашущая сущность", у "рубанка" - "стругающая", а, например, у такого "естественного орудия" природы как "дождь" -"поливающая" (то есть также "орудийная", способная служить в определенной ситуации "веществом для человека").

В свою очередь, обращаясь к знаку средства общения, мы понимаем, что этот "знак" является осуществляющим, прежде всего, по следующим причинам:

- его "знаковые формы" обозначают не что иное как "орудийные" (по своей природе) - "причинно-следственные-сущности", осуществляя тем самым формы субъектно-объектной коммуникации, причем на той качественной основе (подражательной, условной, онтекстной), которая была достигнута в процессе социально-экономической эволюции общества.

2 - "знаковые формы" средства общения являются отчужденными и, следо-вательно, способными служить "веществом" общения и осуществления.

3 - "знаковые формы" средства общения являются синтетическими - нейтрализующими в себе внемирно-сюжетные ветви эстетического, - так как обозначают они также синтетические "знаковые сущности" - "я-образы", нейтрализующие в себе "образ" объекта и "я" субъекта как "причинно-следственную сущность".

Отсюда, в свою очередь, следует, что всякое вербальное обозначение в естественном языке ("образ-слово"), являясь "знаковой формой" условного средства общения, ни коим образом не обозначает "образ" того или иного объекта действительности (как мы привыкли думать) или то или иное "я" субъекта, поскольку данное "слово" - как "знаковая форма" - обозначает "я-образ" ("причинно-следственную сущность"), благодаря чему "знаковая форма" слова и является осуществляющей. Говоря иначе, "слово" отчуждает ту или иную форму общения от соответствующей формы субъектно-объектной коммуникации, обозначая при этом эмпатированную "причинно-следственную сущность" того или иного объекта действительности - его "я-образ" - в процессе общения и в целях осуществления данного объекта в сфере жизненных интересов ориентированного на общественно-историческую необходимость социума. То, что всякий объект окружающей действительности - с точки зрения его значимости в сфере жизненных интересов субъекта - осуществляется человеком эмпатически-орудийно, и позволяет обозначить его "причинно-следственную сущность" (уже как "знаковую сущность") в "знаковой форме" слова, одновременно осуществив в контексте общения предмет выражения и отчуждения. Другое дело, что "знаковая форма" слова обязана своей условностью именно условной природе обозначаемых "знаковых сущностей", которые, в свою очередь, могут обозначаться только условно: как неотчужденными "орудийными формами" в субъектно-объектной коммуникации, так и отчужденными "знаковыми формами" в субъектно-субъектной коммуникации.

Далее возникает очень интересная ситуация, вытекающая из неизбежной при изучении знаковой структуры языка рефлексии. Однако данная ситуация носит совершенно однозначный характер, если понимать, что орудийные формы труда и знаковые формы общения в аналогичных условиях могут обозначать разные сущности, а во-вторых, выступать в качестве уже структурных компонентов как практического производства, так и теоретического "производства" того или иного понятия. В качестве иллюстрации можно обратиться к уже испытанному примеру с земледелием.

Так "орудийная форма" того же плуга (необходимо учитывать, когда речь идет об орудии труда, а когда о его отчужденно-знаковом эквиваленте - слове) является условной формой человеческого опосредования, которая обозначает "орудийную сущность" той же пахоты (то есть у плуга "пашущая сущность") - как одного из причинно-следственных условий в контексте труда земледельца, ориентированного и ориентирующего совокупную - опосредованную в средствах производства - причинно-следственность земледелия на конечный продукт - хлеб. И вне данного контекста труда (опосредованного человеком) орудийная форма плуга - "сама по себе" - как и орудийная сущность пахоты - "сама по себе" - являются "самими по себе" условностями (условной "орудийной формой", обозначающей условную "орудийную сущность").

Однако, в связи с приведенным выше примером, возникает вполне закономерный вопрос - если неотчужденной "орудийной формой" плуга мы обозначаем не что иное как "причинно-следственную (пашущую) сущность", то что же, в таком случае, мы обозначаем словами "плуг" и "пахота"? И, наконец, вновь возникает иллюзия того, что слово обозначает "образ" того или иного объекта действительности (называет его), но не обозначает его "я-образную" синтетическую сущность. В свою очередь, чтобы избежать ошибки при ответе на этот вопрос, необходимо совершенно ясно и определенно представлять всю функциональную конкретику данной проблемы.

Во-первых, "слово", обозначающее не "я-образ" той или иной формы субъектно-объектной коммуникации, а саму "форму", ее "образ" есть "ложное слово", не способное к осуществлению предмета своего отчуждения.

Во-вторых, "слово", являясь формой синтетической - нейтрализующей "внемирность" и "сюжет" эстетического - может обозначать только синтетическую, эмпатированную человеком "орудийную", "я-образную" сущность, но никак не "образ" ("сам по себе") или ("само по себе") "я" субъекта.

В-третьих, "знаковая форма" слова есть форма отчужденная, и потому "слово" является эквивалентом, замещающим "орудийную форму" в средстве общения, а не обозначающим данную "орудийную форму".

Однако, при всем при этом необходимо понимать (а не рефлексировать), что "знаковая сущность" той или иной "знаковой формы" потому является собственно "знаковой", поскольку она присутствует в сознании субъекта как "образ - мысленное представление" о данном "я-образе", которое (представление) воспроизводится только в контексте общения, и, будучи воспроизведенным, закрепляется за данной "знаковой формой" (эквивалентной "орудийной форме"), обозначающей ту "причинно-следственную сущность", "образ - мысленное представление" которой мы уже произвели в контексте общения и закрепили за эквивалентной "знаковой формой". Говоря проще, когда мы произносим слово "плуг", в нашем сознании возникает не просто "образ" плуга (который "сам по себе" есть "сама по себе форма", не обладающая ни производящим ни смысловым значением), и не просто "я" ("сама по себе" потребность б том или ином практическом результате), но возникает "образ - мысленное представление", которое есть не что иное как представление о "я-образе" - "причинно-следственной сущности" данного орудия, которое до этого мы уже осуществили примерно в таком контексте общения - "плуг - это сельскохозяйственное орудие, которое предназначено для вспашки земли". Что есть данный контекст (данное предложение)? Данный контекст есть не что иное как указание на "орудийную сущность" плуга, которую мы и закрепили за эквивалентной "знаковой формой" -словом "плуг". Другими словами, "знаковая сущность" средства общения есть не что иное как "образ - мысленное представление" о "я-образе", например, того же плуга - его орудийной, "причинно-следственной сущности". Если же у нас не будет указанного "представления", то у нас соответственно не будет и понимания данной "знаковой формы" (данное слово превратится в фикцию).

Далее, если мы рассмотрим приведенный выше пример с указанием на "орудийную сущность" плуга ("Плуг - это орудие, предназначенное для вспашки земли"), то увидим, что слово "вспашка - пахота" именно в данном контексте употребляется уже не в значении имени существительного (пахота как "вспаханная земля"), а в значении действия, указывающего на характер причинно-следственной связи между двумя объектами (плуга и земли, где земля выступает в качестве "образа" - материала труда земледельца, потребность которого во вспашке этой "земли" и есть "я", эмпатированное как "я-образ" - "причинно-следственная сущность" воплощенная в "орудийной форме" плута) и на место этой связи (Плуг пашет что? - Землю. Или - Мальчик сидит где? - На дереве.). Другими словами, слово "пахота" именно в данном контексте не подлежит эмпатии и, следовательно, употребляется в структурном значении, поскольку данное слово (оформляющее "связь-знаков-во-времени-и-пространстве") входит в состав распространенного определения и является второстепенным членом предложения - дополнением, но не подлежащим (соответственно - не подлежащим эмпатии), которым, как правило, оформляется "знаковый эквивалент" объекта эмпатии (в данном случае - слово "плуг"), "я-образ" которого мы и осуществили в указанном структурно оформленном контексте общения. Другое дело, что при использовании слова "пахота" в качестве дополнения (структурного члена предложения), мы должны быть знакомы со "знаковой сущностью" данного слова (без зтого нам не будет ясен характер связи "земли и плуга" и, следовательно, мы не сможем осуществить "я-образ" данного орудия и его "знакового эквивалента"). Для этого, в свою очередь, необходимо сделать слово "пахота" подлежащим (соответственно - подлежащим эмпатии), образующим вместе со сказуемым грамматическую основу предложения, тем самым сделав это слово эквивалентом объекта эмпатии и осуществив данную "знаковую форму" в контексте общения. Выглядеть это будет примерно так: "Пахота, б значении вспаханной земли, является необходимым условием для посева". Отсюда может следовать только один вывод - перед нами совершенно другая знаковая сущность, чем та, на которую мы ссылались при осуществлении "знаковой формы" плуга. С другой стороны ясно, что причинно-следственная "пашущая" сущность плуга, "обозначенная" в субъектно-объектной коммуникации этим орудием труда, соответственно "обозначается" в предложении его главным членом - подлежащим, а роль сказуемого и второстепенных членов предложения заключается в указании на характер связи, протекающей между "образом" и "я" эмпатии в структурно оформленных "времени-и-пространстве". Далее ясно, что всякая "знаковая форма" естественного языка может и должна выступать в качестве "формы структурной" (в качестве второстепенного члена предложения, отвечающего за сохранение структуры и, следовательно, синтаксиса - связи слов в предложении, эквивалентной связи "образа" и "я" объекта эмпатии), однако данная "структурная форма", прежде чем стать "структурной", должна стать "знаковой" (то есть стать объектом эмпатии), так как мы должны иметь "образ - мысленное представление" о том "я-образе", который она обозначает. Поэтому, когда мы говорим, что "орудийная форма" плуга обозначает "орудийную сущность" пахоты, мы должны понимать, что в данном естественно языковом контексте предложения слово "пахота" является второстепенным (структурным) членом предложения, с помощью которого мы указывали на "я-образную", "причинно-следственную сущность" (пашущую) "орудийной формы" плуга, тогда как у слова "пахота" есть своя "я-образная" сущность, для выяснения которой, мы должны поставить ее на место подлежащего. Так "пахота" превращается во "вспаханную землю, предназначенную для посева". Именно в силу выше указанной рефлексии возникала иллюзия, будто словом "пахота" мы обозначали "орудийную сущность" плуга, тогда как у подлежащего "пахота" и у подлежащего "плуг" свои "я-образные" значения.

Далее мы считаем необходимым подчеркнуть, что при работе с языковыми формами, которые являются "действительностью нашего мышления" (то есть мы не только работаем с этими формами - как предметом исследования, но и оперируем, осуществляем ими), неизбежна глубокая рефлексия, и, следовательно, чтобы овладеть таким многообразным явлением как язык, крайне важно придерживаться той методики, которая опирается на понимание сущностной, синтетической природы знака, качество форм которого прямо зависит от качества его сущностей, достигнутых в коммуникации человека с окружающим миром и обозначенных в средствах труда и общения. Язык - как развивающаяся категория нейтрального термина (развивающаяся качественно), минуя стадии подражательного (мимесис) и условного (естественный язык) средства общения, неизбежно и закономерно - хотим мы этого или нет - стремится к новому знаковому качеству своих форм, поскольку "орудийная сущность" эпохи НТР становится все более "само-опосредованной", и, следовательно, данную "само-опосредованную" сущность уже нельзя обозначить условной "знаковой формой" (Закон качественного соответствия двух основополагающих форм коммуникации и закон качественного соответствия "формы" и "сущности" в "знаке" коммуникации). В условиях кризиса данного соответствия (который выражается в кризисе мышления, ориентирующего свободу на необходимость) двух знаков двух средств коммуникации человека (общения и труда) неизбежно появление паразитирующих "знаковых форм", условное качество которых уже не соответствует "само-опо-средованному" качеству "орудийных форм" - так называемых "терминов", обслуживающих ту или иную узкую дисциплину, "само-опосредованное" качество которой порабощает условный интеллект человека. Исчезает элемент целеполагания, без которого общество уже не может ориентировать качественно новые (вырастающие из форм его труда) формы своей свободы на качественно новые формы общественно исторической необходимости, и, поскольку, целеполагание не есть простое суммирование тех или иных фрагментов знания (так как целеполагает не социум личностей, а личность социума), но обеспечивается качественным соответствием двух форм - двух "знаков" - в коммуникации человека с внешним миром (объектом и субъектом). Научно-техническая революция, приведшая к революционным изменениям в формах субъектно-объектной коммуникации жестко детерминирует соответствующие изменения в формах субъектно-субъектной коммуникации, которые подразумевают не что иное как интеллектуальную революцию, единственным аналогом которой была верхнепалеолитическая культурная революция, вызванная

возникновением условных форм коммуникации человека с внешним миром. В свою очередь, необходимо напомнить, что под культурной революцией мы понимаем не то, что понимали в период проведения кампании "за всеобщую грамотность населения", но то, что культурная революция есть революция человеческого интеллекта, революция тех форм или того "вещества", которое является "веществом человеческого мышления", ориентирующего свободу цивилизации на ее общественно-историческую необходимость.

При изучении современных форм эстетического, форм "само-опосредованного сюжета" (кинематограф) и "само-опосредованной внемирности" (авангардные формы), нельзя не отметить, что наряду с данными формами, выражающими предмет познания как "я", относящееся к "образу", или как "образ", относящийся к "я", присутствуют и очевидные попытки формирования синтетических (нейтрализующих "сюжет" и "внемирность") форм, которые, являясь формами "само-опссредованными", явно служат уже осуществлению предмета выражения и, следовательно, потенциально тяготеют к знаковым формам Змлого. Однако здесь нельзя быть черезмерно категоричными, так как эстетическое, выражающее предмет познания, всегда использовало и будет использовать синтетические формы в своих сугубо эстетических целях - например, литературные и песенные формы эстетического, поскольку естественный язык может быть использован не только в целях познания, но и в целях выражения. С другой стороны, именно такая постановка вопроса заставляет более внимательно относиться к проблеме специализации синтетических форм, обнаруживающих в себе новое качество "само-опосредованности". Причем данные формы обладают еще одним неоценимым, с точки зрения их обнаружения и использования, достоинством - они наделены "смысловой активностью" и они возвращают человеку "реальное впечатление от чувственного восприятия", растворенное в "эвокативной ауре" естественного языка, которая совершенно исчезает, когда "условные формы" используются для обозначения "само-опосредованных" сущностей. В результате такого обозначения происходит разрушение "эвокативной ауры" языка (его верной спутницы на протяжении многих тысячелетий), поскольку "условные формы" в случае ложного, но неизбежного при данных обстоятельствах обозначения "само-опосредованных" сущностей (так как здесь начинает обозначать сама "структура" естественного языка, и так как контекстную сущность можно обозначить только соответствующим "контекстом"), лишают реципиента "реального впечатления от чувственного восприятия" при ознакомлении с указанной контекстной сущностью - в отличие от условных "я-образов", когда тот же земледелец, осуществляя формы своего труда в эквивалентных формах своего общения, сам являлся опосредователем условных форм земледелия, собственноручно формируя в процессе ориентированного на конечный продукт труда условные "я-образы" эмпатии и, тем самым, закрепляя за знаково-отчужденными формами языка "реальное впечатление от чувственного восприятия" условных форм своего производства. Объекты окружающего мира, осуществленные человеком как условия - условные формы - его производства, были видимы, слышимы и осязаемы в процессе человеческого производства и осуществления, когда конечный продукт осуществления - мысль превращается в "теоретический эквивалент" достигнутого в процессе производства конечного продукта труда - и данная сенсорная характеристика закреплялась за эквивалентными формами языка, подвергая эвокации само средство общения. Однако в случае "само-опосредованного" производства, вынужденно обозначаемого условными формами естественного языка, данные формы все более "теоретизируются", "эвокативная аура" разрушается, поскольку, с одной стороны, сенсорика реципиента не знакома с указанной "само-опосредованностью" - как не знакомы мы визуально, акустически, тактильно с тем процессом "само-производства", который протекает внутри биологического объекта, а, с другой стороны, "условные формы" - "сами по себе" - не способны передать "реальное впечатление от чувственного восприятия" - поскольку они условны.

Далее, учитывая, что слово в естественном языке является "категорией понятия" (произведенного в контексте общения как "понимание" той или иной "я-образной" сущности и закрепленного как "образ - мысленное представление" за той или иной эквивалентной "знаковой формой"), мы должны также учитывать, что в случае со "знаковой формой" Эмлого имеется в виду уже качественно новая категория - а именно "категория мысли", так как природа данной "знаковой формы" уже не является "условной", но является "само-опосредующей" и поскольку "знаковая форма" Эмлого обозначает "контекстную" и, следовательно, активно-смысловую сущность. Отсюда, в свою очередь, становится ясным, что указанная "знаковая форма", будучи эквивалентной "само-опосредующей" форме в субъектно-объектной коммуникации (которая все более "самоопосредует" конечный продукт производства), является адекватной самой структуре (знаковой) условного средства общения, тем самым превращая данную "знаковую структуру" в языковый "балласт", в регрессирующий рудимент общения и осуществления. Учитывая же не просто "знак", а самою "знаковую структуру" прогнозируемого средства общения и осуществления, мы можем только предполагать (поскольку эту "знаковую структуру" необходимо еще создать) те воистину фантастические информационно-разрешающие способности Эмлого, которые нелегко представить в условиях засилия "паразитирующих" на человеческом интеллекте "условных форм" общения и мышления (поскольку ту или иную "контекстную сущность" можно обозначить только "контекстом" условного средства общения - "контекстом" естественного языка, а это, в свою очередь, ведет к "инфляции" форм общения, к прогрессирующему узкому профессионализму за счет прогрессирующего дилетантизма там, где требуется общеобразовательная интеграция знания. "Контекстная сущность" может и должна быть сформирована только "контекстной формой", структурное освоение которой откроет перед человеком такие горизонты мышления, какие открыло 30 тысяч лет назад условное средство общения и осуществления "миметическому человеку".

Однако, характеризуя указанную ситуацию как кризис качественного соответствия двух основополагающих форм человеческой коммуникации, вернемся к вопросу о "знаке" Эмлого, а вернее, к тем синтетическим формам субъектно-субъектной коммуникации, которые представляют для нас несомненный интерес с точки зрения всех выше указанных особенностей. Так, например, безусловного внимания заслуживают "контекстные" формы, используемые в статичной "плакатной живописи", по отношению к которым часто и не без основания используется выражение - "язык плаката". Приведем несколько примеров:

- Стол, за которым сидит человек, лицо которого спрятано в тени. Руки человека сжаты в кулаки. Одна рука сжимает авторучку, а другая лежит на листе бумаги. В свою очередь, пространство стола окружено колючей проволокой, из-за которой с миниатюрных сторожевых вышек на руки (явно государственного чиновника-бюрократа) падает свет прожекторов, высвечивая поданное человеку заявление анонима. В этом предельно лаконичном рисунке по сути сконцентрирована не нуждающаяся в словесном комментарии мысль плакатиста о методах командно-административного управления в годы сталинизма, где безликая фигура человека за столом олицетворяет собой административно-бюрократический произвол государственного аппарата над личностью, по отношению к которой могут быть применены карательные меры воздействия. Указанная "контекстная" форма плаката в сущности заменила "знаковую структуру" условного средства общения, обозначив с необходимой обобщенностью и конкретностью мысль (контекст) художника-плакатиста о том, чем был для нас социум 30-х. Помимо этого нельзя не отметить совершенно очевидный синтез "внемирности" и "сюжета" (где "внемирность" контекстна, а "сюжет" условен) в данной "плакатной форме", которая нейтрализовала в себе "внемирно-сюжетные" ветви эстетического в некоем знаково-осуществляющем направлении, обозначающем уже "контекстную сущность" - контекстный "я-образ" эмпатии. Однако, что мешает данной "плакатной форме" стать собственно "знаковой формой" Эмлого? Ответ очевиден. Практически ничего, кроме статичности - бесструктурности этой формы, поскольку были нейтрализованы "контекстная внемирность" и "условный сюжет" эстетического и поскольку "контекстный сюжет" есть не что иное как кинематограф, "само-опосредовавший" сюжетное направление эстетического. Другими словами, та или иная синтетическая форма (как форма знаково-осуществляющая) только в том случае становится собственно "знаковой", когда она становится формой "знаковой структуры" средства общения и осуществления. "Структура" же, в свою очередь, подразумевает нестатичность данной "знаковой формы", ее "связь-во-времени-и-пространстве" с другими "знаками" (вспомним слова Р.Брессона, утверждавшего, что "кино - это не зрелище, а письменность", или слова известного специалиста в области семиотики Ю.М.Лотмана: "Только кино - единственное из искусств, оперирующих зрительными образами, - может построить фигуру человека как расположенную по времени фазу. Изучение психологии восприятия живописи и скульптуры показывает, что и там взгляд скользит по тексту, создавая некоторую последовательность "чтения". Однако членение на кадры (кино) вносит в этот процесс нечто принципиально новое. Во-первых, строго и однозначно задается порядок чтения, создается синтаксис". В свою очередь, проводя аналогию с искусством верхнего палеолита, невольно приходит в голову, что для современного человека кинематограф является тем же, чем была для верхнепалеолитического человека его "наскальная живопись", приведшая к расцвету условных форм творчества, и с той лишь разницей, что современное икусство дарит нам новое уже "контекстное" качество "внемирных" и "сюжетных" форм.). Другими словами, в лице "плакатной живописи" мы имеем некое подобие "знаковых (контекстных) форм", но не имеем "знаковой структуры", тогда как в лице кинематографа мы имеем структуру, но не имеем "знаковых форм", без которых указанная "структура" не может быть "знаковой" и может быть только "сюжетной". Кроме этого, необходимо указать на изолированность "плакатно-контекстных форм" от такого важнейшего в области знакообразования союзника как "звукоряд" (опять же активно использующийся в кинематографе). В то же время совершенно очевидно, что перечисленные недостатки не являются принципиальными, так как они легко устраняюся путем синтеза кинематографических средств с изобразительно-контекстными формами.

- Следующая плакатно-смысловая картинка изображает спираль в виде
обода колеса, каждая спица которого показывает присущее только той
или иной эпохе "орудие труда", вплоть до современных и ультра-современных технических новшеств - в последовательной динамике их эволюционных превращений. Данное смысловое решение представляется очень удачным и, следовательно, также не нуждается в комментарии. Во всяком случае изображение колеса в виде эволюционной спирали, нейтрализуя "сюжет" - изображение колеса - и внемирность" (поскольку обод этого колеса, образующий спираль и спицы, явно "внемирен"), представляет собой совершенно однозначное контекстное решение темы эволюции средств человеческого труда.

- Далее следует плакатно-смысловая картинка, изображающая песочные часы, в верхней части которых помещается калькулятор, а в нижней - полузасыпанные песком (времени) деревянные счеты. Данная плакатная форма представляет собой неплохое контекстное решение, также не нуждающееся в комментарии, поскольку совершенно ясно, что речь идет о развитии электронно-вычислительной техники, тогда как дедовские средства счета уходят в прошлое. Хотя этот рисунок снабжен комментарием автора, либо редакции (он опубликован в одном из номеров "Собеседника"), этот комментарий - "Сегодня время ЭВМ" - явно не нужен, во всяком случае человеку с достаточно развитым образным воображением.

- Очень популярен опубликованный дважды (по заявкам - №33 за 1986 и №4 за 1987гг. "Собеседник") плакат, где изображается молоток, который прогуливается с начальственным видом мимо подчиненных ему гвоздей. Все гвозди, за исключением одного, из угодничества сняли свои шляпки, кланяясь молотку, а тот, который не снял шляпку и не поклонился, был вбит (по самую шляпку) в свое основание. Интересно, что этот рисунок также снабжен словесным комментарием - "Угодничество выгодно тому, кто его допускает", - который не столько комментирует, сколько сам нуждается в изобразительном комментарии. Во всяком
случае, если его убрать, то изобразительная часть от этого совершенно не пострадает, тогда как данный афоризм явно уступает по смысловой динамичности своему изобразительному оппоненту.

Всем перечисленным формам свойственно одно - синтезируя "контекстную внемирность" и "условный сюжет", причем так, что данные формы уже не являются ни "сюжетными", ни "внемирными", но становятся "знаково-осуществляющими", эти формы начинают обозначать не что иное как "контекстную сущность" эмпатированного авторами "я-образа", и прекрасным подтверждением этому становится смысловая активность указанных плакатных форм (то есть способность не только хранить, воплощать и передавать мысль, но и обучать ее извлечению).

Возвращаясь к элементу изолированности "контекстных" изобразительных решений, необходимо особое внимание уделить "акустической части" знака Эмлого, так как было бы абсурдным предположение, что если "визуальная часть" знака стала нести основную "контекстную нагрузку", то и акустические формы исчерпали свои знаково-осуществляющие возможности. Рассматривая "звук" как таковой к учитывая опыт синтеза "внемирно-сюжетных" ветвей звукового эстетического в эпоху формирования условного нейтрального термина (что, в свою очередь, альтернатировало возникновение членораздельной речи), крайне важно спроецировать этот опыт на современную ситуацию - время образования качественно новых форм эстетического отчуждения. Так в лице кинематографа (переставшего быть "немым") мы имеем случай образования качественно новых "само-опосредованных" форм "акустического сюжета", поскольку современный человек уже "не изображает" звуки окружающей действительности условно - посредством голоса и акустических приспособлений (подражая "звукам природы" как "веществу природы" и преобразуя их в "вещество-для-себя"), но данные звуки "само-опосредует" кинематограф как звукоряд (как "акустическую структуру" или "звуко-синтаксис"), "сюжетный" по своей природе - то есть именно так, как он звучит в реальной действительности, являясь, одновременно, "веществом-для-человека". То есть благодаря системам звукозаписи и звуковоспроизведения достигается новое качество "само-опосредованности" при отчуждении "сюжетных" форм звукового эстетического от их объективного "эквивалента". Эти отчужденные "самоопосредованные", структурно-нестатичные формы (отчужденные от "само-опосредованных" - "само-звучащих" - форм нестатичной и, следовательно, структурной объективной действительности) выражают в итоге "контекстный сюжет" - тот или иной контекстный (структурный) "образ" действительности, данный в его отношении к "я" субъекта. С другой стороны, нельзя не заметить, что видоизменяется, причем качественно, и характер самой музыки ("условно-внемирной" - отчуждающей "я" субъекта), которая, благодаря системам звукозаписи и звуковоспроизведения, приобретает статус "вне-мирности контекстной" и, прежде всего, по двум причинам:

- системы звукозаписи и звуковоспроизведения "само-опосредуют" условную по своей природе "внемирность" музыки как "я", данное в отношении к "образу" действительности.

2 - музыка, используемая в кинематографе (с его "само-опосредующими" системами записи и воспроизведения) как звукоряд, используется тем самым как "музыкальный синтаксис", "музыкальный контекст", превращающий данную "условную внемирность" в "контекстно-внемирное" направление эстетического. Образно говоря, все, к чему прикасается волшебник-кинематограф (контекстный по своей природе), становится "контекстным", наделяется "само-опосредующей", воплощающей в себе тот или иной "контекст" структурой. Следовательно, меняется не только отчуждаемый "образ" действительности, превращаясь из "условно-сюжетного" в "контекстно-сюжетный", но и меняется "я" субъекта, данное в отношении к этому контекстному "образу", превращаясь в "я" контекстное.

Так или иначе, современные ("само-опосредованные") "сюжетные" и "внемирные" формы звукового эстетического, дифференцируя "я-образ" эмпатии как "я", относящееся к "образу" действительности, и как "образ", данный в его отношении к "я" субъекта, вместе с тем выражают предмет познания как новое "само-опосредованное" качество данного "я-образа". Синтезируя же формы звуковой "внемирности" и звукового "сюжета", мы получаем обозначение синтетической сущности - акустическую "знаковую форму", которая может быть только "само-опосредованиой", поскольку обозначается не что иное как "само-опосредованная" сущность. Так как эта сущность уже не является условной, а является контекстной, то и обозначается она контекстной "знаковой формой", качественно отличающейся от "знаковой формы" условного средства общения и осуществления. Что же б таком случае представляет из себя "знаковая форма", синтезировавшая "внемирность" и "сюжет" контекстно-акустического искусства? В свою очередь, при ответе на этот вопрос, необходимо учитывать следующие его особенности:

- "само-опосредующие", синтетические "знаковые формы" могут быть воплощены только в соответствующем "само-опосредующем" средстве их передачи (подразумевающем уже технические системы записи и воспроизведения, способные выступать в роли оперативных посредников между субъектами коммуникации), в отличие от условных "знаковых форм",
которые могли и были обусловлены артикулляционным аппаратом человека. Например, если на заре условного нейтрального термина человек, формируя "сюжет" звукового эстетического, использовал собственный артикуляционный аппарат, то человек, на заре "само-опосредованного" нейтрального термина, формируя звуковой "контекстный сюжет", уже вынужден использовать "само-опосредующие" (технические) средства звукозаписи и звуковоспроизведения.

2 - если в эпоху условного нейтрального термина "знаковая структура"
условного средства общения была альтернатирована как визуально -
письменность, - так и акустически - речь, - то в эпоху "само-опосредованного" нейтрального термина (учитывал то, что качественно новые "знаковые формы" нуждаются в "само-опосредующем" средстве их воплощения, которое, в свою очередь, способно к хранению и передаче указанных форм независимо от расстояния между субъектами коммуникации и срока выдержки информации, или, другими словами, способно являться для реципиента одновременно и "речью" и "письменностью") "знаковая форма" эмлого должна объединить в себе как визуальную, так и акустическую части. Иначе говоря, "знаковая форма" Змлого есть форма "визуально-акустическая", так как, во-первых, кино-видео-графические средства представляют возможность объединения визуальной и звуковой части (что, в свою очередь, резко увеличивает информационно-разрешающую способность "контекстных форм"), а во-вторых, "само-опосредованные" (безусловные) "знаковые формы" нуждаются в данном "визуально-акустическом синтезе", поскольку дифференциация средства общения на "письменность" и "речь", оправданная и неизбежная в эпоху условности, уже не оправдывает себя в эпоху "само-опосредованности", и, прежде всего, по следующим причинам:

а) "Условное обозначение", в отличие от "контекстного обозначения", не несет реальное впечатление от чувственного восприятия объекта осуществления (объекта эмпатии), поскольку условность подразумевает непосредственность в коммуникации человека с объектом его эмпатии, которое (реальное впечатление) и закрепляется за соответствующей условной "знаковой формой" и, следовательно, обозначается данной формой вместе с "я-образом" эмпатии - как "образом - мысленным представлением". Например, земледелец, эмпатируя условную "причинно-следственность" земледелия и обозначая ее в "знаковых формах" условного средства общения и осуществления, вместе с тем, обозначает реальное впечатление от чувственного восприятия тех эмпатируемых "я-образов", которые он непосредственно формирует в условном контексте своего труда (ориентированного на конечный продукт труда). Но "само-опосредованность" объекта эмпатии резко меняет ситуацию, так как исчезает элемент непосредственности в коммуникации человека с объектом его эмпатии, "я-образ" которого уже не опосредуется человеком, а "самоопосредуется", и, следовательно, исчезает реальное впечатление от чувственного восприятия "я-образа" объекта, "само-опосредованность" которого уже не может быть обозначена условной "знаковой формой". Так, например, "условная сущность" объекта эмпатии (того же "дерева") дана нам в ощущениях, поскольку мы непосредственно формируем данную "сущность" - условный "я-образ" - в том или ином контексте производства (строительстве жилья, изготовлении мебели и т.д.) и поскольку этот объект эмпатии осуществляется нами условно - как условие нашего опосредования - как условный материал нашего производства. Но "самоопосредованная" сущность объекта эмпатии ("дерево" - уже как "объект биологический", воплощающий в себе "контекстную сущность" биохимического "само-производства") уже не дана человеку в ощущениях, поскольку данный "контекст" опосредуется не человеком, а природой - ее законами. Поэтому человек, осуществляя данную "само-опосредованность" природы (научно познавая ее) и используя ее в целях реализации собственных нужд и производственных потребностей, создает "самоопосредованные" орудийные формы, формирующие "самс-опосредованные" сущности указанных объектов эмпатии. Так, с помощью динамо-машины, человек овладел причинно-следственностью электричества, а с помощью ядерного реактора - атомной энергией. Отсюда ясно, что условная "знаковая форма" не только не обозначает "само-опосредованную" сущность (поскольку данная "знаковая форма" условна), но и не сообщает человеку реальное впечатление от чувственного восприятия "я-образа" объекта эмпатии, в условиях "само-опосредованности" этого "я-образа". В свою очередь, "контекстная форма" Змлого не только может и должна обозначать "контекстную сущность", но и должна нести нам реальное впечатление от чувственного восприятия, так как, "само-опосредуя" данную сущность, данная форма "само-опосредует" и ее реальное впечатление.

б/ Сенсорика человека, основными, рассчитанными на общение органами которой являются зрение и слух, детерминирует образование таких "знаковых форм" (в условиях "само-опосредованности" нейтрального термина), которые, помимо осуществляющих - служащих собственно общению и осуществлению - целей, должны нести реальное впечатление от чувственного восприятия, каковое исчезает в эпоху "само-опосредован-ности" нейтрального термина, причем там, где "под видом" той или иной условной "знаковой формы" ту или иную "контекстную сущность" начинает обозначать "знаковая структура" (сам "контекст") условного средства общения и осуществления. Отсюда ясно, что зрение и слух, поскольку они являются органами, служащими общению, и поскольку они, одновременно, являются органами чувств (то есть служат собственно реальному впечатлению от чувственного восприятия), детерминируют "визуально-акустический" синтез "знаковых форм" Эмлого, призванных, в свою очередь, служить как осуществлению, так и ощущению осуществляемого .

3 - Указывая на то, что природа синтеза "внемирности" и "сюжета" звукового искусства адекватна природе синтеза "внемирности" и «сюжета» искусства визуального, можно предположить, что и звуковая (синтетическая) "знаковая часть", с учетом соответствующей "знаковой структуры", может выполнять осуществляющие задачи самостоятельно, помимо своего "визуально-знакового" партнера. Однако здесь необходимо учитывать следующее:

а) так "звук сам по себе" мог стать "самой по себе" естественной речью только в период образования условного нейтрального термина, поскольку "условную сущность" можно обозначить визуально (письменность), акустически (в целях наибольшей оперативности и независимости средства общения от естественных помех: ночь, туман, естественная преграда и т.д.) или тактильно (слепоглухонемые), тогда как "само-опосредованная" контекстная сущность превращает зрение в доминирующий орган реципиентации. (В то же время технические средства коммуникации делают средство общения практически независимым от естественных помех окружающей среды.) Другими словами, "знаковая форма" Эмлого есть "визуально-акустическая форма", но "визуальная часть" этой формы играет главенствующую роль, так как именно зрение служит человеку основным источником информации о внешнем мире. Однако, повторяем, нельзя недооценивать и "акустическую часть", поскольку звук может служить не только важным дополнительным источником информации, но и способен воплощать синтетическую сущность "я-образа" в условиях синтеза "внемирности" и "сюжета" звукового эстетического.

б) Более того, в "знаковой форме" Эмлого его "акустическая часть" может и должна присутствовать только как полноправная "знаковая часть", так как обозначается не что иное как "знаковая ("само-опосредованная") сущность". Другими словами, данная "звуковая часть" не является пассивным придатком к "визуально-знаковой части", но является ее активным (воплощающим контекстную информацию и обучающим ее извлечению) и полноправным "знаковым партнером". В качестве примера к вышесказанному, можно привести контекстный плакатный рисунок, где были изображены песочные часы, в верхней части которых помещался калькулятор, а в нижней - деревянные счеты. Однако, в данном случае, вместо изобразительного решения, используем контекстно-звуковое, также подразумевающее указанный контекст. Так, например, можно подобрать соответствующий звукоряд, в котором медленный и размеренный бой или ход часов, с акцентированным постукиванием костяшек деревянных счет, постепенно убыстряется, перерастая б характерный стрекот и гул электронно-вычислительной машины. Можно подобрать и другие "узнаваемые" звуки, ассоциируемые с соответствующими контекстными эквивалентами, но здесь важно найти наиболее полное и наиболее емкое контекстно-звуковое решение для обозначения данной "контекстной сущности". В свою очередь, указанная "звуковая форма", являясь "формой знаковой", требует определенной культуры образного восприятия, тогда как с учетом визуальной "знаковой части" (изображаемого контекстного рисунка), звуковая "знаковая часть" позволяет добиться необходимой контекстной обобщенности и конкретности при обозначении подразумеваемой "контекстной сущности". На указанном примере мы также видим синтез "внемирности" и "сюжета", где "сюжетно-узнаваемые" звуки бьющих часов, щелкающих счет и т.д. и "внемирность" этих звуков (поскольку они произвольно ускоряются, видоизменяются, и ход часов, акцентированный как щелканье счет, превращается в стрекот вычислительной машины) нейтрализуются в "контекстном символе", обозначающем "контекстную сущность" эволюции счетно-вычислительных средств человека. То есть мы видим, что обладая несомненной знаковой самостоятельностью, "звуковая часть" одновременно является важной составной частью "знака" Змлого, неся как смысловую нагрузку, так и "реальное впечатление от чувственного восприятия". Разумеется, в приведенном здесь естественно-языковом "контексте" мы только смоделировали указанную "контекстную форму", обозначив, в свою очередь, этой формой соответствующую "контекстную сущность" (так как контекст условного средства общения не может заменить "знак" контекстного средства осуществления), но мы зато дали хотя бы приблизительное представление о природе "знаковой формы" Эмлого, для ознакомления с которой нам потребовался контекст ("знаковая структура") естественного языка, которым просто невозможно передать все то контекстно-эвокационное богатство, которое способна воплотить в себе "знаковая форма" Змлого.

Но здесь, поскольку речь зашла о звукоряде и поскольку "знак" Эмлого не может существовать вне своей "структуры" (недаром существенным недостатком перечисленных "плакатно-смысловых форм" является их статичность), необходимо констатировать, что мы вплотную подошли к проблеме "знаковой структуры" Эмлого, так как само понятие "звукоряда" и "нестатичности", по отношению к тем или иным "знаковым формам" Эмлого, подразумевает понятие синтаксиса - "связи-знаков-во-времени-и-пространстве".

"Знаковая структура" Эмлого

Так как вопрос о "знаковой структуре" Эмлого является прежде всего "вопросом практики" (поскольку данную "знаковую структуру" необходимо еще создать как средство общения к осуществления), тем не менее уже сейчас важно выделить некоторые теоретические аспекты данного вопроса, которые и будут служить для нас методологическим ориентиром в процессе конкретной практической работы над "знаково-структурной формированностью" Эмлого.

Сначала, прежде чем приступить к изложению своих взглядов на природу искомой структуры, хотелось бы поделиться некоторыми наблюдениями "из жизни" контекстных образов Эмлого, которые невольно возникают в условиях их постоянного и углубленного изучения. Во-первых, не нужно думать, что освоение этих "знаков" несет громадное прикладное значение только в отдаленном будущем (как и мы считали вначале). Самое удивительное, что Змлого дарит нам качественно новую точку зрения на те или иные проблемы современности не в отдаленном будущем, а уже сейчас, позеоляя находить "немыслимые" ранее решения. Прикладное значение Эмлого неожиданно для нас заявило о себе уже сейчас, когда попытки оперирования его "контекстно-структурными" формами вдруг привели к возникновению такой уникальной возможности (а может быть и новой науке) как "само-нарастающее моделирование". Это название совершенно условно и не отражает истинного положения вещей, однако речь идет не более и не менее как о возможности моделирования самой жизни, ее тончайших социальных, экономических и психологических аспектов, данных в многообразнейшей причинно-следственности бытия. Причем эти "модели" уже нельзя назвать таковыми, поскольку перед нами "живой материал" - мы сами, наши стимулы, "графически" пересекающиеся в социальном поле и экономическом пространстве. Вдруг, словно неоткуда, возникает знание о том, как можно из самого элементарного "стимула" из точки пересечения социальных, экономических и психологических тенденций реконструировать путем прогнозируемого "само-наращивания" сопутствующих стимулов и тенденций саму действительность "для-человека", те или иные ее аспекты. Разумеется, это трудно объяснить словами, но это возможно и об этом свидетельствует Эмлого. Может быть нам пока не стоило говорить об этом. Восприятие неоднозначно и нельзя опережать психологическую способность человека к усвоению тех или иных "странных" и "непривычных" (контекстных) знаний. Может быть во второй части книги (если таковая будет когда-нибудь написана) мы попробуем более подробно рассказать об этом и многом другом, но одной жизни для решения этих задач явно недостаточно и не всегда у нас есть средства, досуг и возможности для более качественной работы. Но мы не жалуемся. Сделано не мало и, может быть мы еще многое успеем. А сейчас вернемся к финальной части работы, в которой речь пойдет уже о "структуре" Эмлого.

Так на данный момент нам известно, что формы "знаковой структуры" того или иного средства общения и осуществления могут быть как "знаковыми", так и "структурными", причем, прежде чем стать "структурными", данные формы уже должны быть "знаковыми". Во-вторых, известно, что в процессе осуществления мы эмпатируем не что иное как объект,

подлежащий осуществлению, для чего мы должны поставить его отчужденный "знаковый эквивалент" ("знаковую форму") на то место в "структуре" средства осуществления (и общения), которое в естественном языке занимает подлежащее (как "знаковая форма" подлежащая осуществлению). В свою очередь, так как "второстепенные знаковые формы" (в естественном языке - "второстепенные члены предложения") есть не что иное как "структурные формы", то их роль в процессе осуществления объекта эмпатии также очевидна - поскольку данные "структурные формы" служат уже не обозначению объекта эмпатии (уже обозначенному своим эквивалентом), а его осуществлению - указывают на его сущность. И всякий раз, когда нас будет интересовать сущность ("я-образ") того или иного объекта, мы должны будем поставить его "знаковый эквивалент" на структурное место, "подлежащее осуществлению". Что же касается "сказуемого", которым в естественном языке обозначается не что иное как характер связи "я-с-образом", или, другими словами, так как перед нами "причинно-следственная-сущность", характер связи "причины-со-следствием" в "я-образе" осуществляемого объекта эмпатии, то совершенно очевидно, что в "знаковой структуре" Эмлого "роль сказуемого" будет играть соответствующая "структурная форма", указывающая на характер нестатичности "я-образного" действия. Другими словами, роль "сказуемого" (его глагольной основы) будет играть сама нестатичность "знаково-структурных" форм Эмлого (или статичность, там, где речь идет о состоянии покоя), и поскольку данная "нестатичность" в естественно-языковом - условном - варианте есть не что иное как "глагольная форма". Поэтому необходимо расстаться с "гипнозом" знаковой структуры естественного языка, формы которого (как "знаковые", так и "структурные") порождены условностью нейтрального термина, и так как "само-опосредованность" нейтрального термина диктует собственные законы "знаково-структурного" обозначения (с учетом соблюдения самих "знаково-структурных" законов, которые присущи любому средству общения и осуществления, независимо от его качества).

Далее, касаясь вопроса о "знаковой структуре" Эмлого, следует отметить, что этот вопрос подразумевает в частности вопрос о средствах воплощения, хранения и передачи искомой "знаковой структуры", "само-опосредованное" качество которой также подразумевает "само-опосредованность" данных средств. Так, например, указывая на моно-логовый характер такого средства воплощения, хранения и передачи как кинематограф, мы видим, что кинематографические средства не отвечают требованиям оперативности, поскольку между замыслом и воплощением замысла в кинематографических формах (с последующим оппонированием) лежит слишком большой отрезок времени, мешающий диалогу между субъектами коммуникации. Но в то же время мы видим, что задача оперативности не является неразрешимой задачей, поскольку убедительный пример стремительной компьютеризации коммуникационных сфер человеческой деятельности позволяет взглянуть на проблему диалога оптимистично и однозначно - ее решение реально и является делом ближайшего будущего (с этой точки зрения обнадеживает графическая компьютерная техника, а также создание более совершенных компьютеров ноеого поколения, позволяющего использовать "оперативного посредника" в процессе общения, "посредника", способного воплощать, хранить и передавать "знаковую структуру" Змлого тому или иному оппоненту именно в том виде, в каком ее подает автор. С другой стороны, учитывая наличие сенсорной технологии, можно предположить, что проблема оперативности диалога может быть решена идеально - то есть будет достигнута оперативность, превосходящая оперативность условного средства общения, причем все трудоемкие, нетворческие формально-логические выкладки будут "само-опосредованы" приемо-передающим устройством). На данном этапе времени необходимо также учитывать и проблему дифференциации функций естественного языка и Эмлого, поскольку еще долго условное средство общения будет использоваться там, где это оправдано и необходимо (в силу его обыденной оперативности). Во всяком случае до сих пор мы еще встречаем в общении "миметические реликты", дошедшие до наших дней из глубин нижнего палеолита.

В свою очередь, указывая на то, что рисованным "контекстным формам" не достает звукоряда и нестатичности, и оговаривая проблему синтеза кинематографических средств со средствами изобразительными (благодаря чему решается вопрос об озвучивании "рисованных форм" и придании им нестатичности), мы невольно должны обратиться к такому направлению эстетического как "рисованное кино" или, иначе говоря, к мультипликации. Интересно, что внутри данного направления (по своей природе "сюжетного"), опять же в силу его специфичности (поскольку перенимая у кино его "сюжетную структуру" - нестатичность, - "рисованное кино" - и поскольку оно "рисованное" - не могло не перенять у живописи "само-опосредованное" качество ее "контекстных форм"), наблюдается весьма заметная тенденция к попыткам образования зачаточно-синтетических "знаково-структурных" форм. Иначе говоря, поскольку именно синтез кинематографических средств со средствами изобразительными практически решает проблему соединения "контекстных форм" статичной живописи с соответствующей "структурой" нестатичного кино и поскольку этот же синтез решает функциональную проблему нейтрализации "само-опосредованной" внемирности и "само-опосредованного" сюжета эстетического, то именно такое синтетическое по своей природе направление как "рисованное кино" должно было' стать "экспериментальной базой", "творческой лабораторией" как стихийного, так и осознанного образования "интеллектуально насыщенных", "зачаточно-знаковых" нестатичных форм. В то же время необходимо помнить, что подавляющее большинство мультипликационных форм служит выражению - отчуждению - предмета познания и отдельные элементы осуществления здесь крайне редки и стихийны, поэтому само направление в своей основе "структурно-сюжетно", хотя и встречаются отдельные попытки отчуждать "внемирно" (под влиянием авангардной живописи). Тем не менее синтетическая природа мультипликации не могла не дать дорогу тем тенденциям, в основе которых заложена ее потенциальная способность к синтезу (средств живописи и кинематографа) и нейтрализации "внемирно-сюжетных" направлений контекстного эстетического. Прекрасным подтверждением этому является творчество румынского мультипликатора Йона Попеску-Гопо. Так С.Асенин в своей книге (Йон Попеску-Гопо: рисованный человечек и реальный мир. - М.: ВБПК, 1986.) пишет: "Гопо был художником и знал, что рисунок, тем более рисунок движущийся, "оживающий", способен нести неизмеримо большее содержание, чем то, которым его нагружали в те годы (конец 50-х) мультипликаторы... В отличие от наивных детских сказочек (...) режиссер выдвигает принцип интеллектуально насыщенного кинематографа, или, как он выражается, "максимума идей при минимуме средств". Изобразительное начало стало играть действительно определяющую роль. Слово при этом потеряло свое первоначальное значение главного ориентира и комментатора, диалог, также, как и дикторский текст, оказался излишним... Исключительно возросло при этом значение яркой изобразительной детали. На первый план вышла система емких, многозначных символов... Самые сложные понятия мастер "формулирует" в мультипликационных образах убедительно и остроумно. Отнюдь не простое явление веры изображено в его фильме как поклонение надменному топору, который человечек, молитвенно сложив руки, фетишизирует, обожествляет. Звуковой ряд - церковный хор и перезвон колокольчиков - подкрепляет изобразительное решение, возникает выразительный звукозрительный синтез. В качестве высшего дара человечек приподносит своему божеству цветок. Но топор, установленный на доске-рычаге, законов которой герой еще не знает, больно бъет его по голове... Открыв, что от трения возникает огонь, человечек с факелом в руке, как Прометей, разгоняет мрак... Он летит с горы на круглом камне, затем на бревне и, наконец, на колесе с факелом в руке, став зримым воплощением прогресса... Гопо разделяет мысль, высказанную еще Диснеем, что мультипликация может быть ценным средством исследования, в сущности, во всех областях человеческого знания, будь то различные виды искусства (...) или сложные абстрактные научные понятия, которые с помощью динамического мультипликационного рисунка могут обрести конкретные зримые формы... Лозунг Гопо: "Десять миллионов веков в течении десяти минут!" Гопо уверен, что возможности мультипликации как искусства еще не раскрыты полностью" (с.27, 31, 33, 93, 96.).

Мы специально привели здесь анализ творчества Гопо, проведенный человеком, совершенно незнакомым с нашими выводами, и тем показательней то, что данный анализ практически не нуждается в комментариях. С другой стороны мы видим, что Гопо переносит в "структуру" кино не столько "контекстные формы", сколько "смысловые детали" этих форм - их прообразы. Однако нестатичность данных форм и соответствующее звуковое оформление демонстрируют нам резко возросшую смысловую активность структурных звуко-зрительных образов Гопо. Кроме этого нужно отметить эвокационную акцентированность указанного фильма, которая, в свою очередь, свидетельствует о его целевой установке - или о том, что перед нами формы, отчуждающие предмет познания, хотя и использующие при этом отдельные "смысловые элементы" контекстно-осуществляющих форм. Подобная ситуация объяснима, если учесть, что литературные формы также используют в своих сугубо эстетических, отчуждающих целях условные формы естественного языка. Поэтому слова, что "мультипликация может быть ценным средством исследования", если их понимать в том смысле, что "мультипликация может служить собственно средством осуществления", не совсем правомерны, поскольку там, где начинается собственно осуществление, кончается эстетическое отчуждение, заканчивается собственно искусство. Однако эти же слова совершенно справедливы, когда мы понимаем, что речь идет о мультипликации как синтетическом искусстве, которое синтезировало в себе средства живописи и кинематографа, открыв тем самым дорогу функциональному синтезу "контекстной внемирности" (авангард) и "контекстному сюжету" (кинематограф) в нейтрализующем их знаково-осуществляющем направления. Говоря иначе, мультипликация - как синтетическое искусство - может исполъзоватъ "знаковую структуру" средства осуществления (по своей природе синтетического), но от этого данная "знаковая структура" не станет мультипликацией, как нельзя назвать естественный язык - его "знаковую структуру" - поэзией, хотя последняя и использует в своих отчуждающих целях "знаковые формы" естественного языка. То есть поэзия также является синтетическим, но условным по своей природе искусством (литературным эстетическим).

В чем отличие синтетических еидов искусства от его же сугубо "внемирных" или сугубо "сюжетных" представителей? Главное отличие "синтетических" и "сюжетно-внемирных" направлений эстетического заключается в том, что первые используют в целях своего отчуждения уже осуществленные "знаковые формы" средства общения, в то время как "внемирно-сюжетные" направления используют только сугубо "внемирные" или сугубо "сюжетные" формы, которые не только отчуждают "я-внемирное" или "образ-сюжетный", но и подразумевают соответствующий "внемирный" или "сюжетный" материал их воплощения. Так возникает "знако-образующее вещество" эстетического "внемкрно-сюжетного" отчуждения, который еще не есть "знак" средства осуществления и который только тогда становится собственно "знаковой формой", когда возникает уже "синтетическая", нейтрализующая "внемирностъ" и "сюжет" форма, воплощающая синтетическую "я-образную" сущность знака коммуникации. Процесс синтеза "внемирно-сюжетных" форм есть процесс "знакообразования" средства общения и осуществления, который - этот процесс - является открытым для "синтетических направлений" искусства и именно в той степени "открытым", в какой стадии своего развития находится сам процесс (образования "знаковых форм"). С другой стороны, мы видим, что эстетическое, создав "внемирно-сюжетное" знаковое "вещество" как бы продолжается в этом "веществе", которое, синтезируя "внемир-ность" и "сюжет", превращается в "знак" коммуникации, в свою очередь, синтезируя качественно новые, уже синтетические формы искусства. Но здесь крайне важно понимать, что изменяется "материал", но не изменяется сущность эстетического, по-прежнему отчуждающего "я-внемирное" и "образ-сюжетный", даже используя при этом "синтетические, знаковые формы" средства общения и осуществления.

Возвращаясь к творчеству Гопо, можно также отметить, что и его не интересует в данном конкретном случае сущность изображаемого им (поскольку его целью - целью эстетического - не является осуществление), но его интересует "интеллектуально насыщенная форма" (поскольку его целью является отчуждение), тем более, что использование "интеллектуально насыщенных форм" становится возможным, благодаря самой специфике мультипликации, синтезирующей средства живописи и кино и переносящей те или иные живописные формы в структуру кинематографа. Поэтому важно понимать, что в данном случае Гопо не осуществляет "я-образ" эмпатии, как это может показаться на первый взгляд при поверхностном ознакомлении со "структурой" его фильма, а отчуждает "я-вкемирное" и "образ-сюжетный" от самого "я-субъекта" и "образа-объекта" эмпатированной сущности (причем на качественно новом "контекстном" уровне) и, следовательно, формы его мультипликации нельзя назвать знаково-осуществляющими, но можно назвать, хотя и с большой натяжкой, "знаково-отчуждающими" (как и формы художественной литературы, которая отчуждает "знаково", как всякое синтетическое искусство, использующее "знаковые формы" средства общения, и с той лишь разницей, что "знаковая структура" Эмлого еще не создана, а потенциальная возможность ее использования для мультипликации - как искусства синтетического - открыта). Так возникают в той или иной степени синтезированные, "знаково-отчужденные" атрибуты мультипликации Гопо, где через "внемирно-сюжетные" изображения "топора-рычага, молящегося человечка", сопровождаемых звуками церковного хора и т.д.. "само-опосредуется" понятие "веры" - отчуждается ее "внемирно-контекстное-я", воспроизводимое в "структуре" данного "нестатично-рисованного" текста. И здесь, именно то, что мы понимаем, о чем идет речь (о вере в сверхъестественное), говорит о том, что перед нами не "внемирное" или "сюжетное" отчуждение, но перед нами знаковое отчуждение "внемирно-контекстного-я" отношения человечка к окружающей действительности - ее "образу". Однако, если мы, используя предложенные мультипликатором формы, решим экспериментальным путем осуществить понятие той же "веры", то увидим, что оно превратится в данном "тексте" в "объект, подлежащий осуществлению", который и будет осуществлен в настоящей "структуре" (знаковой), указывающей на его "я-образную" контекстную сущность. В то же время мы видим, что "контекстная сущность" ("я-образ") той же "веры" будет обозначаться и осуществляться здесь не условно, а "само-опосредованно", поскольку в данном "кино-тексте" нет обозначенного условно подлежащего, но есть эмпатируемый и, следовательно, подлежащий осуществлению объект (а вернее субъект) эмпатии, "я-образ" которого "само-опосредуется" той или иной "знаково-структурной" формированностью. Кроме того, не будет здесь также и обозначенного условно сказуемого, поскольку характер связи "я-с-образом" ("причины-со-следствием") здесь также "само-опосредуется" характером нестатичности указанных "знаково-структурных" форм. То есть то или иное понятие будет раскрываться не только через соответствующий звуко-зрительный синтез, но и через характерную нестатичность этого синтеза, данного как процесс.

Однако приведенный пример никоим образом нельзя рассматривать как готовую "знаковую структуру" Эмлого (и не только потому, что данная "знаковая структура" сформирована в отчуждающих целях). Дело в том, что приведенный пример можно рассматривать только как черезвычайно приблизительную, поверхностную модель "знаковой структуры" осуществления - ее далекий прообраз, однако позволяющий проанализировать наиболее общие моменты осуществления и обозначения, основные принципы формирования "знаковой структуры" как таковой. Развитая же "знаковая структура" средства общения и осуществления невоспроизводима на данный момент времени и по той простой причине, что всякая форма, прежде чем стать "формой структурной" (в указанном средстве), должна стать "формой знаковой". То есть необходимо иметь определенный количественный ("словарный") запас "знаков", прежде чем получить качество "структуры" (зависимость прямопропорциональная), и чем выше знаковый запас, тем выше качество структуры и, следовательно, качество самого осуществления. В указанном же примере "структура" во многом еще остается "сюжетной" ("пустой" - не заполненной знаковыми значениями), некачественной структурой, не способной к качественному осуществлению объекта эмпатии (аналогом здесь может служить "словарный запас" жителя верхнего палеолита, едва обучившегося некоему подобию членораздельной речи, структуру которой еще долгое время он вынужден был заполнять и "латать" миметической демонстрацией и "сюжетными формами"). В свою очередь, от совершенства "знаковых форм" (и их количества) прямо зависит совершенство "структуры" (каковую и составляют данные "знаки"), но от качества "структуры" столь же прямо зависит качество осуществления объектов эмпатии и, следовательно, качество самих "знаковых форм". Отсюда - постепенность развития "знаковой структуры" Эмлого - через совершенствование "знака" к совершенствованию "структуры" и от совершенствования "структуры" к совершенствованию "знака". Отсюда - неизбежное в начале заполнение "структурных пустот" подручными "сюжетно-структурными" формами или формами "внемирно-структурными", в той или иной степени их знакового синтеза, до тех пор, пока "знаковая структура" Змлого не достигнет степени "самовоспроизводства", которая, в свою очередь, будет означать, что данная "знаковая структура" в основном сформирована как развитое средство общения и осуществления.

Заключение

В заключение к первой части работы "Генезис нейтрального термина - три формы языка и мышления" (продолжение которой откладывается на неопределенное время в связи с объективными обстоятельствами), хотелось бы отметить несколько наиболее общих положений, на которые, как нам представляется, необходимо ориентироваться в процессе непосредственной работы над практическим воплощением "знаковой структуры" Эмлого.

Во-первых, "контекстные формы" Эмлого должны быть как можно более лаконичными по отношению к обозначаемым "контекстным сущностям", и на первых порах, при осуществлении этих форм, неизбежно возникновение "структурных пустот", которые необходимо стремиться заполнять такими формами, которые бы максимально синтезировали и нейтрализо-вали в себе "контекстную внемирность" и "контекстный сюжет" эстетического.

Во-вторых, необходимо получить как можно большее количество данных синтетических "контекстных форм" и, следовательно, "знаков", чтобы апеллировать уже (в процессе осуществления) не к "сюжетно-структурным" или "внемирно-структурным" формам, а к формам "структурно-синтетическим" - то есть к самим "знакам" Змлого.

В-третьих, необходимо помнить, что "знаковая структура" средства общения и осуществления - это такая "структура", в которой нет ни единой посторонней (паразитической) формы, и всякая форма в данной структуре уже была сформирована как "знак", количественное соотношение которых должно обеспечивать качество "самовоспроизводства" указанной "знаковой структуры".

В-четвертых, должно быть совершенно очевидным, что сам процесс осуществления в "знаковой структуре" Змлого невоспроизводим в слове (в условном средстве осуществления и общения), но воспроизводим только в данной "само-опосредованной" знаковой структуре и, следовательно, указанная "знаковая структура" только в той степени может стать "непосредственной действительностью мышления", в какой она является сформированной. Другими словами, невозможно даже представить, как будет мыслить человек, для которого Эмлого станет средством осуществления и общения (как не мог предполагать верхнепалеолитический человек о грядущих эпохах античности и Возрождения с их развитым условным интеллектом).

И, наконец, в-пятых, поскольку "само-опосредованные" формы "знаковой структуры" Эмлого подразумевают "само-опосредованность" соответствующих средств их воплощения, хранения и передачи, необходима

определенная работа по совершенствованию данных средств. Здесь предпочтительнее выглядит компьютерная графика, перспективы которой в "само-опосредовании" визуальной формы практически беспредельны, а соответствующие звуко-синтезирующие устройства позволяют взглянуть на эту проблему также оптимистично. То есть проблема воплощения "знаковой структуры" контекстного средства осуществления и общения выглядит на практике также реалистично, как и в теории. Мы уверены, что со временем и проблема оперативного диалога в процессе общения будет решена на необходимом требованию уровне, во всяком случае соответствующие технологические разработки позволяют ответить на этот вопрос однозначно. Представляется, что дальнейшая графическая компьютеризация и ее совершенствование, позволят не только овладеть невиданным доселе многообразием визуальной палитры, но и поднимут навыки контекстно-образного мышления на недосягаемый сегодня уровень. Во всяком случае именно "контекстным формам" обязана своим происхождением эта работа и решением таких проблем, которые в условном контексте казались не только неразрешимыми, но и непредставимыми. Говоря словами Мишеля Фуко: "Эволюция видов, быть может, и поныне не завершена; формы производства и труда беспрестанно изменяются, и, быть может, настанет такое время, когда труд уже не будет для человека основой отчуждения, а его потребности - постоянным напоминанием о его пределах; и нельзя ручаться, что человек не откроет когда-нибудь символические системы, столь четкие и прозрачные, что в них растворится застарелая непрозрачность исторических языков" (Мишель Фуко. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. - М.: Прогресс, 1977. - С.404.).

Зачаточные формы "прозрачной" символической системы Эмлого будут возникать и уже возникают незаметно и исподволь, и с утилитарной точки зрения естественный язык будет рассматриваться как равноправный знаковый партнер там, где его необходимость оправдана и целесообразна. Однако новые формы все более будут "просачиваться" на экраны и дисплеи массовых средств информации, превращаясь в привычные и незаменимые знаки общения. Зтот процесс необратим. Поэтому, то, что начали мы, неизбежно будет продолжено другими людьми и другими поколениями людей. Прогресс нельзя остановить, его можно только уничтожить вместе с его носителем. А носителем прогресса является все человечество. Наконец-то оно вырастает из сковывающих "пеленок" естественного языка, приближаясь к языку "богов" или тех, кого мы называем богами. Мы многого еще не знаем, как не знаем, что за условно-символической пеленой находится "прозрачная" причинно-следственность мироздания, открытая только тем, кто овладеет соответствующими, "открывающими" данную причинно-следственность формами языка и мышления. Даже самые скромные представления о перспективах овладения контекстными формами отчуждения и познания кажутся столь смелыми и невероятными, что о них, пожалуй, не следует спешить распространяться - всему свое время. Многие моменты, которые робко фетишизируются нами, предстанут в ослепительном свете истины. И пусть не пугают новые препятствия и противоборство непонятных пока сил на пути к ней. Эти препятствия - всего лишь ступени эволюции, ступени становления нашей цивилизации.

Говоря о "прозрачности" контекстной символической системы, мы убеждены, что именно определенный "доступ" к этим "контекстным формам" приводил к тем или иным значительным научным открытиям, поскольку ученый исследует не что иное как "само-опосредованный" контекст - "контекстную сущность" ("я-образ") - объекта своего познания. Мы не однажды сталкивались с ситуацией, когда не один бит естественно-языковой информации, касающейся той пли иной научной проблемы, исследуемой на протяжении многих десятилетий, внезапно исчезал в лаконичном совершенстве контекстного символа, полностью растворяясь в нем, и возникало удивительное по простоте и кристально ясное решение, словно не было до этого долгого и мучительного разгребания информации, преподнесенной в условной символической системе естественного языка. Что же будет, если человек овладеет контекстной символической системой и каковы прикладные перспективы ее освоения? Пусть сама жизнь ответит на этот вопрос. Однако представляется, что очень многие коренные аспекты современной действительности будут подвержены качественному переосмыс- лению и появится поколение людей, чье мышление будет опережать эту действительность, а вернее - наше представление о ней, как об объективной данности. Во всяком случае - это тема дальнейших исследований.

И.Д.Панарин (11.10.92.)

 

Хронологическая таблица палеолита
Новая периодизация (по Борду)
Периодизация Хронология от Стадии Археологические эпохи
Мортилье Брейля наших дней оледенения
10 300 Дриас 3 Азиль
Алеред
Дриас 2 Поздний Мадлен 6
Белинг Мадлен Мадлен 5
Дриас 1 Средний

Мадлен 4

Мадлен Мадлен 3
15 000 Бюрм 4 Ранний

Мадлен 2

Мадлен

Мадлен 1

Мадлен
17 000 Вюрм 3/4 Позднее солютре
Среднее солютре
Солютре 19 000 Раннее солютре
20 000 Поздний 7
перигор 6
Средний 5

Ориньяк 5

22 000 перигор 4
Вюрм 3 (Граветт)

Ориньяк 4

Оринъяк 3

27 000 Древний 3

Ориньяк 2

29 000 перигор 2

Ориньяк 1

Верхний 33 000 Шатель- 1

Ориньяк 0

палеолит Ориньяк перрон
36 000- Вюрм 2/3
40 000 Вюрм 2
Вюрм 1
Мустье около Мустье
80 000- Рисс-Вюрм
100000
Ашель около Рисс Ашель
300000-
400000 Миндель-Рисс
Миндель
Шелль около 1 млн.лет
Нижний более
палеолит Дошелль 2 млн. лет Олдувай